Именно Земский собор избрал на царствие Михаила Романова, что положило конец периоду смутного времени и ознаменовало собой начало 300-летнего правления царской династии.
Казалось бы, именно в этот период Россия была как никогда близка по своей политической структуре к общему направлению развития к западноевропейской модели, даже в чем-то опережая ее: факт избрания монарха ставил его в зависимость от сословий, которые в этот период были совершенно самостоятельны, а их особые политические интересы представлены на Земском соборе, монархия же легитимизировалась через общую волю сословий, выраженную посредством решения Собора.
Тем не менее, не случайно именно этот период обычно почти единодушно характеризуется исследователями русской истории как период чрезвычайной слабости Российского государства, чреватый угрозой его распада и крушения.
Очевидно, это происходило потому, что хрупкое межсословное равновесие, характерное для периода смуты, коренным образом противоречило генотипу модели политической системы, сформировавшемуся во время правления Ивана III и Ивана IV (Грозного), и вело не к модификации, а к разрушению модели и, соответственно, к распаду государственности.
Поэтому выход из смутного времени, формально реализовавшийся через сохранение равновесия и политического компромисса, означая фактически нарушение этого равновесия и возвращение к генотипу, заложенному ранее, но при существенном изменении внутренней структуры системы. Причем направление этого изменения и его формы также соответствовали генотипу. По выражению современного исследователя В.Б. Пастухова, “Россия вошла в смуту земским, а вышла из нее дворянским государством”.
Нарушение межсословного равновесия в пользу самодержавия и дворянства происходило не сразу. Не только Михаил Романов, но и его сын Алексей, и внук Петр I избирались на царство Земским собором. И лишь последнему из них удалось окончательно подорвать это равновесие и, опираясь на дворянство и ликвидировав полностью боярское сословие, вернуть систему к той пирамидальной конфигурации, которая столь явно обозначилась уже при Иване III. Поэтому самодержавная империя, приобретшая законченный структурный вид именно при Петре I, содержательно существенным образом отличалась от европейского абсолютизма, хотя внешне характер реформ, их модернизаторская направленность, прямые структурные и функциональные заимствования – все это, казалось, обрекало российскую модель на полную или почти полную унификацию с воображаемыми западными прототипами.
В рамках этой пирамидальной структуры другие сословия, например, купечество, вписывались внутрь пирамиды, а не существовали параллельно ей. Система откупов придавала купечеству не столько внешнее, сколько сущностное сходство с дворянством: она по сути превращала их в служивое сословие, выполнявшее определенную государственную функцию, за что и получало откуп как модифицированное применительно к роду деятельности, но идентичное по сути право на владение и распоряжение собственностью.
Соответственно и рабочие мануфактур или уральских металлургических заводов по своему положению в этой общественно-политической структуре существенно не отличались от крепостных крестьян.
Бюрократия, в отличие от европейской, формировалась не как внесословная или межсословная структура, связанная с управленческой службой, а как структура, складывавшаяся внутри дворянского сословия, причем как своего рода ядро этого сословия, наиболее ярко выражавшее общесословную служиво-управленческую функцию. Это подчеркивалось введенной Петром I табелью о рангах, в соответствии с которой чины гражданской службы полностью коррелировались с воинскими званиями, а попавший в чиновники выходец из другого сословия мог дослужиться до личного и даже наследственного дворянства. Само понятие чиновничества выражало суть этой структуры, динамично разраставшейся по мере расширения и развития Российского государства.
Единственным элементом, который не вписывался в эту пирамидальную конфигурацию, было казачество. Существуя как бы отдельно от этой пирамиды и даже параллельно ей, подчиняясь непосредственно монарху (или назначенному им наказному атаману, часто представителю или члену властвующей семьи), причем по гибкой, а не жесткой схеме управления, казачество казалось до экзотичности несистемным элементом системы и поэтому нередко либо опускалось при описании функционирования модели, либо описывалось именно как некий экзотический ее элемент.
Между тем, казачество, как видно из предыдущего описания, стало элементом системы уже в период складывания ее генотипа, играло важную роль в ее функционировании в период смутного времени, и во все последующие периоды его роль и место в системе нисколько не уменьшались.
Своей архитектурной “внесистемностью” оно вносило диспропорцию в общую картину пирамидального равновесия, нарушало ее. И это нарушение порою выражалось в деструктивных действиях таких, как восстание С.Разина и Е.Пугачева. Но все же стоит отметить, что эти разрушительные периоды активности казачества были всего лишь эпизодами в 300-летней истории Дома Романовых и в почти 500-летней истории государства, если отсчитывать ее со времен формирования Московского царства. Во все остальное время казачество проявляло себя как вполне системная структура, если рассматривать его не сточки зрения архитектоники, а с точки зрения функциональности.
Фактор казачества являет собой яркое подтверждение тезиса Д.Истона о том, что политическая система может поддерживать неравновесие для целей своего функционирования и развития.
Сформировавшись как особая структура на стыке кочевых и оседлых народов, казачество сочетало в себе элементы того и другого. Имея в себе черты, близкие не столько к западному рыцарству, сколько к йеменским баду аль-вудьян (бедуинам долин), черкесам и мамлюкам в Османской империи, гуркхам и отчасти сигхам в Индии в смысле сочетания оседлости и кочевой мобильности, казачество оказалось идеальным инструментом не только завоевания, но и освоения новых земель. Эта динамическая функция была глубоко адекватна некоторым сущностным характеристикам Российской империи, прежде всего ее эксплозивному, экспансионистскому характеру.
Империя, начиная с Ивана Грозного, активно использовала этот инструмент. Завоевание земель на Востоке и отчасти на Юге, вплоть до среднеазиатских походов генерала Скобелева в конце XIX – начале XX в.в., происходило преимущественно не силами регулярной армии, а силами казачества. Русско-турецкие и кавказские войны составляли скорее исключение, чем правило, но и здесь казачество использовалось активнейшим образом наряду с регулярной армией. Что касается второго элемента в расширении империи – освоения новых земель, то здесь роль казачества была безусловно доминирующей. Причем не только в том смысле, что будучи особым служивым сословием, сочетающим в себе качества воина и свободного землепашца, казачество быстро и эффективно экономически осваивало сами земли, но также и в том, что оно являлось инструментом имперского этногенеза, активно участвуя в процессах ассимиляции завоеванных или присоединенных этнических групп.
Любопытным элементом внутренней динамики было то, что ряды казачества постоянно, вплоть до реформы 1861г. пополнялись главным образом за счет беглых крепостных крестьян и отчасти за счет преследуемых выходцев из других, прежде всего низших сословий, получавших свободу, права и даже некоторые привилегии, обретая статус казака.
Таким образом, казачество было еще и инструментом снятия излишнего напряжения, которое образовывалось внутри основной пирамидальной структуры, особенно в ее нижней части за счет чрезвычайно жесткой крепостной зависимости.
При всех своих негативных, слабых (и, как полагали революционеры, уродливых) чертах, которые выявились позднее, Российская империя, очевидно, была одной из самых эффективных моделей политических систем доиндустриальной эпохи. Для этого достаточно взглянуть на карту исторической России, чтобы убедиться в том, что функция геополитического расширения, функция экстенсивного развития была ею исчерпывающе освоена. При этом в течение длительного времени системе удавалось поддерживать динамическое равновесие и сохранение существующей модели, что возможно только за счет сочетания экстенсивных и интенсивных факторов развития.
Вместе с тем, последние требовали модификации системы, структурных политических реформ, что стало очевидным уже к концу XVIII в., когда экстенсивные факторы развития были, при достигнутых геополитических размерах, практически исчерпаны.
Поэтому первые попытки реформ или, по крайней мере, их проекты возникли еще в период правления Екатерины II. Причем выдвигались они не только со стороны оппозиционеров (Радищева и др.), но возникали и в недрах самого двора, включая написанный рукой императрицы проект освобождения крестьян. Любопытно, что эти проекты встречали сопротивление со стороны прежде всего дворянства, причем его наиболее просвещенной части, например, Дашковой и др., мотивировавших свою позицию тем, что сначала неплохо было бы дать вольности самим дворянам, а затем уж думать о холопах. Эта, на первый взгляд, незначительная политическая деталь имела глубокий смысл с точки зрения структурной характеристики системы: объективные цели модификации, иначе говоря, реформирования, диктовали необходимость ослабления точек натяжения и усиления гибкости связи не в одном, а сразу в нескольких звеньях чрезмерно жесткой структуры. Дворянство не меньше, чем крестьяне, нуждалось в личной вольности и закреплении прав собственности. То же касалось и других сословий – купечества, мещан и т.д.
Пока это препятствие не было устранено, все попытки изменения, будь то проекты реформ Сперанского при Александре I или восстание декабристов, наталкивались на жесткое солидарное сопротивление большинства высшего сословия и были обречены на неудачу.
Историки обычно мало обращают внимания на тот факт, что именно в период правления Николая I происходила существенная, эволюционная модификация общественно-политических отношений в верхних слоях общества, размывания жесткости связей в том числе и за счет коррупции, блестяще описанная Н.В. Гоголем в “Ревизоре” и “Мертвых душах” и отчасти Гончаровым в “Обломове”. Именно это в немалой мере сделало возможными реформы 1861г.
Что касается значения реформ для развязывания динамизма интенсивных факторов развития и вступления России в индустриальную эпоху, а также самой динамики внутреннего роста, одно из лучших в современной политической литературе описаний этих факторов и процессов можно встретить в упоминавшейся книге З.Бжезинского “Между двумя веками”. Давая в качестве иллюстрации сравнительную динамику экономического роста в конце XIX – начале XX в. в. с динамикой народнохозяйственного развития СССР в период индустриализации, автор не просто демонстрировал в ней превосходство темпов первой перед последней, но, показывая воздействие качественных интенсивных факторов роста, показывал воздействие политических механизмов на развитие других общественных сфер, в том числе экономики, которая традиционно рассматривается марксистами в качестве главного фундамента любого роста.
Реформа 1861г. привела к существенным структурным изменениям в политической системе страны. Одним из главных было то, что общественные слои (не только крестьяне, но и дворянство, чиновничество, купечество, мещанство) обрели юридическую и фактическую независимость. Это вело не только к количественным изменениям (доля и степень влияния одних слоев относительно сокращались, других – динамично возрастали), но и к быстрому оформлению их политических интересов. Появились новые слои (разночинная интеллигенция, купечество, промышленные рабочие, пауперы), функциональная роль ряда существующих слоев быстро менялась (так, купечество из служивого откупного сословия превратилось в торгово-промышленный слой).
Таким образом, в течение достаточно короткого по историческим меркам периода (40 – 50 лет) система структурно существенным образом модифицировалась, коренным образом изменился и характер внутриструктурных и межструктурных взаимодействий. В то же время общий характер системы, ее политическое оформление, структура управления и формы взаимодействия между властью и обществом не претерпели существенного изменения, сохраняя архаичный – и по меркам эпохи, и по меркам произошедших внутренних структурно-функциональных изменений – характер.
Появление политических партий, выражавших интересы оформившихся – взаимодействующих и противодействующих слоев, завершало процесс оформления внутренних структурных изменений. Политическое противоборство, не находя легального выхода через взаимодействие с системой, не имея возможности эволюционно изменить ее, стало быстро разрушать ее опорные структуры. Система в целом не поддавалась модификации, она была обречена на разрушение.
Вместе с тем, политические партии, формировавшиеся главным образом в столицах и других крупнейших центрах, весьма опосредованно выражали реальные процессы, происходившие в глубинах общественно-политической структуры, и поэтому для всех них весьма актуальной была проблема союза, смычки с теми общественными слоями, интересы которых они по идее выражали или пытались выражать.
В связи с этим стоит обратить внимание на две основные тенденции прямой демократии, самоуправления, которые активно развивались и воздействовали на политический процесс в пореформенный период.
Первая, наиболее заметная – система земств. Продолжая, казалось, внешне почти утраченную традицию представительных демократических форм России, земства в пореформенное время получили бурное развитие, охватив значительную часть страны. С земской системой связано было не только прямое представительство общественных интересов, но и многие формы общественной самодеятельности, включая экономические, а также здравоохранение, образование и пр. В рамках земской системы отчетливо пробивала себе дорогу тенденция разделения властей. Не случайно, что именно на земской почве произросли наиболее крупные либеральные партии – кадеты и в меньшей степени октябристы. Тенденция русского либерализма, таким образом, вовсе не лишена была социальной почвы, как это пытались представить его радикальные оппоненты.
В свою очередь, партии радикального спектра, формировавшиеся из среды разночинной интеллигенции, были как раз гораздо менее непосредственно связаны с теми социальными слоями (классами), на представительство интересов которых они претендовали.
Первое радикальное течение - народничество – стремилось выражать интересы крестьянской общины, но для этого оно вынуждено было “идти в народ”, чтобы установить контакт с тем слоем, за “дело” которого оно боролось.
Из народничества так или иначе (либо прямо продолжая его линию, либо порвав с ней) выросли основные политические партии социалистического направления – социал-демократы и эсеры.
Последние являлись наиболее последовательными продолжателями линии радикального народничества, ориентировались на союз с общинным крестьянством и в конце концов все же осуществили его: именно их программа была принята крестьянами, что убедительно показали выборы в Учредительное собрание в 1918г., на которых эсеры победили с подавляющим перевесом. Социал-демократы, ориентировавшиеся на представительство интересов рабочего класса, вообще выступали скорее как интернациональная, чем как национальная сила, и поэтому вынуждены были строить сложные конфигурации союзов (типа союза рабочего класса и крестьянства, союза рабочих и сельской бедноты и т.д.). Динамика политического процесса, внутренняя дифференциация общественных слоев и формирование на этой основе политических союзов способствовали тому, что такие, казавшиеся фантастическими проекты, на деле поддавались реализации.
Фундаментом таких союзов служила вторая форма прямой демократии, сложившаяся в ходе революции 1905 – 07 г.г. и получившая взрывное тотальное развитие в 1917г. Это была форма советов. В отличие от земств это была форма не представительной, а консенсусной демократии. Голосование носило учредительный, а не представительный характер, решение по его принятию становилось абсолютным, мнение меньшинства не учитывалось. По сути, эта форма явилась продолжением общинной демократии – крестьянской, казачьей и т.д. Именно поэтому она была воспринята подавляющим большинством населения – не только рабочими, но и крестьянами, казаками, солдатами и т.д. Она не вела к внутреннему представительству интересов, следовательно, не могла привести и к разделению властей. Ее направление было полностью интегративным: дифференциация ролей и интересов не учитывалась, она могла строиться только вне ячейки совета, выстраиваясь в иерархию. Таким образом, советы, будучи одной из форм прямой демократии, одновременно изначально являлись фундаментальной формой тоталитарного проекта.
В то же время, нельзя рассматривать советы в качестве прямого продолжения общины. Будучи по внутреннему механизму весьма схожими, даже во многом идентичными ей (в том числе и в плане общей политической пассивности), они изначально несли в себе определенный заряд социально-политического динамизма, мобильности. Именно в силу этого обстоятельства они превратились в объект социально-политической инженерии, на основе которого была выстроена вся советская система.
Партия, которой удалось наиболее адекватно выстроить свои отношения с советами, удалось и органично встроиться в генотип новой политической системы. Это была партия большевиков, которую отличала не только адекватная бурно развивавшимся советам и гибкая по меркам времени революционных перемен идеология (о чем свидетельствует хотя бы тот факт, что большевикам удалось органично встроить в нее в общем-то чуждую им эсеровскую программу для целей завоевания крестьянства), но и структурные принципы построения партии (принцип демократического централизма), за счет чего партийный механизм адекватно встраивался внутрь формировавшейся системы советов, пронизывал ее изнутри. Тем самым партия большевиков превращалась в своего рода нервную систему советов, именно партийный механизм формировал весь комплекс горизонтальных и вертикальных, прямых и обратных связей, фактическую иерархию и внутреннюю динамику системы, будучи невидимым снаружи, но повсюду присутствуя изнутри.
Между февралем и октябрем 1917г. генотип этой системы уже фактически сложился, и победа большевиков, после завоевания ими к осени большинства в советах была фактически предопределена. Период от развала старой системы (крушения монархии) до рождения новой (прихода к власти большевиков) занял сроки, аналогичные вынашиванию человеческого плода.
Рассматривая предпосылки возникновения советской системы, мы не случайно обратили внимание на ее черты, возникшие уже на этапе складывания генотипа. Это имеет отношение к решению целого круга проблем, связанных с изучением основных признаков системы, ее структуры и функций, принципов развития, наконец, причинам ее кризиса и краха. А это, в свою очередь, чрезвычайно важно для понимания генезиса современной политической системы России, определения ее феноменологических, генотипических черт, оказывающих огромное, подчас определяющее воздействие на ее структуру и функции.
Дело в том, что, соглашаясь в принципе c принятым в политологии отнесением советской системы к тоталитарному типу и выделением соответствующих типологических черт, обращаешь внимание и на недостаточность этой трактовки для динамического анализа системы, а он-то как раз и необходим с точки зрения подхода к современному российскому системогенезису.
Например, считающееся классическим определение тоталитаризма, данное Х.Арендт, несомненно, выделяет типологические черты, характерные для всех тоталитарных систем: полный контроль государства над всеми сферами жизнедеятельности общества и индивидов; регламентация всех форм общественной деятельности; единственная политическая партия, обладающая монополией на власть; монопольно существующая и охватывающая все сферы жизни идеология; монополия партии и государства на СМИ; контроль за деятельностью общества и его членов со стороны политической полиции; централизованная система контроля и управления экономикой. Такое выделение черт может быть вполне достаточным для политической компаративистики и общей типологии политических систем, но явно нуждается в существенных методологических дополнениях для целей внутреннего анализа. Тем более, когда речь идет о системе, которая, как было отмечено целым рядом отечественных политологов еще в начале 90-х г.г. (И.Клямкиным, Б.Капустиным, И.Пантиным, В.Пастуховым, С.Пашизовой и др.), являла собой наиболее полную, классическую форму тоталитаризма, причем распавшуюся (в отличие, скажем, от Германии или Италии) не столько в силу воздействия внешних факторов, сколько в силу внутренних причин.
Как раз для выявления этих внутренних причин внешних типологических признаков недостаточно, поскольку они создают впечатление о тоталитаризме как о монолите, своего рода “черном ящике” (на роль которого он, разумеется, не только претендовал, но в определенной степени таковым и являлся), но ведь внутренний механизм работы этого “черного ящика” тогда остается принципиально закрытым.
Несомненно, существенную роль в понимании принципов функционирования, структуры власти, ее распределения и ротации в советской системе сыграли книги Н.Бердяева “Истоки и смысл русского коммунизма”, А.Авторханова “Технология власти”, М.Джиласа “Новый класс”. Но и они, при всем их несомненном значении, применительно к политической системе, раскрывают лишь отдельные аспекты ее типологических черт, структуры и функций.
В последнее время в России появилось значительное количество апологетической литературы, в которой авторы пытаются идеализировать советскую систему, создать впечатление о ее почти абсолютной адекватности российскому социуму, непреходящем характере и неизбежности воссоздания. Среди этой литературы можно выделить 2-х томную работу С.Кара-Мурзы “Советская цивилизация” прежде всего в связи с достаточно последовательной системно-динамической попыткой рассмотрения основ и структуры политической жизни СССР за весь период существования Советской власти. В то же время нельзя не отметить, что препятствием для объективного, комплексного рассмотрения причин кризиса и краха советской системы (несмотря на тонко подмеченную роль в этом процессе партийной номенклатуры) является как раз апологетическая позиция автора. Она не только существенно сужает ракурс критического анализа, но и невольно приводит к “модернизации через архаизацию” самих советов как ядра системы: советы рассматриваются как простое продолжение крестьянской (и казачьей) общины, что приводит к рассмотрению всей советской системы как патриархальной по своей сути. Тогда полностью скрывается смысл, направленность и итоги социально-политической инженерии как одного из существеннейших механизмов жизнедеятельности этой системы. А, следовательно, существенно искажаются и реальные последствия этой жизнедеятельности. Понятно, что именно в результате такого искажения и возникают доказательства постулата о неизбежности воссоздания советской системы, но это уже идеологическое, а не научное решение.