Политическая система современной России – явление настолько новое, что среди отечественных и зарубежных политологов идет активная дискуссия не только по поводу ее типологических основ, но и по поводу того, насколько правомерно вообще характеризовать современные параметры российской политической жизни с системных позиций.
Действительно, даже новая российская государственность, насчитывающая чуть более десяти лет, по меркам исторического времени, столь молода, что, кажется, куда уж там говорить о ее устойчивых параметрах… А что до других политических институтов, таких, как, например, политические партии, то они и вовсе находятся на этапе первоначального становления. Или, к примеру, институты гражданского общества, применительно к которым вообще выражаются серьезные сомнения в их наличии.
И все же институциональные, нормативные и другие структурно-функциональные контуры политической системы проступают столь явно, что их вряд ли возможно игнорировать. Другое дело – в том, что касается типологических основ российской политической системы. Тут, и правда, есть о чем поразмыслить.
С одной стороны, демократический, даже либерально-демократический проект вроде бы лег в основу тех перемен, которые происходили в 1990-91 годах, и был принят большинством или, по крайней мере, политически активным большинством общества. Да и в последующем этот проект нашел институционально-нормативное закрепление в виде конституционного строя, который с момента первоначального утверждения в декабре 1993 г., пройдя через ряд критических точек, продолжает в целом укрепляться и расширять свои возможности.
Но, с другой стороны, многие попытки дальнейшего расширения и углубления самого либерально-демократического проекта наталкиваются на противодействие, сопротивление, игнорирование и безразличие со стороны если не большинства, то, по крайней мере, значительной части населения и политической элиты; поведение власти, методы и формы ее функционирования нередко вступают в вопиющее противоречие с этим проектом; да и избиратель голосует зачастую вовсе не так, как хотелось бы отцам-основателям демократического эксперимента в России и их последователям.
При этом обращает на себя внимание, что процесс общественного оформления, становления основных параметров системы явно опережает процесс генезиса ее внутренних структур, что явно контрастирует с картиной системогенеза классических западных типов, как англо-саксонского, так и европейско-континентального, но сходно с процессами, происходившими в новых демократических системах (Испании, Португалии и Греции и особенно в посткоммунистических странах Восточной Европы).
Но и тут выявляются неповторимые, чисто российские особенности (если отвлечься от опыта родственных по происхождению стран СНГ, а также ряда балканских стран, где политические процессы задерживались гражданскими и межэтническими войнами), такие как запаздывающий партогенез и генезис структур гражданского общества, структур местного самоуправления, которые власть вынуждена искусственно форсировать с неизвестными пока для себя и для общества результатами.
Среди таких специфических черт обнаруживается и такой факт, что одни политические структуры и методы управления, казалось бы, прямо заимствованные из других политических систем, быстро приживаются и начинают успешно функционировать, другие, также приживаясь на российской почве, серьезно модифицируются, «обрусевают», наконец, третьи не приживаются вовсе, наталкиваясь на отторжение.
Наряду с этим происходит возрождение ряда на первый взгляд архаичных структур и политических форм, казалось бы, навсегда утраченных в советское время, таких как дворянское собрание и особенно казачество, оказывающее серьезное воздействие на политическую жизнь не только в региональном, но и в общероссийском масштабе. Или фактическое восстановление табеля о рангах и его влияние на структуру и функции управленческой иерархии, на взаимоотношения внутри политической элиты, на процесс распределения статусов.
Да и сам институт президентства, конституционно наделенный рядом исключительных, если не авторитарных полномочий, функционально обретает некоторые неформальные атрибуты монархической власти.
Любопытно, что советский период, несмотря на его историческую близость, почти не оставил в новой системе явных институциональных следов, за исключением одного, но исключительно важного с точки зрения функционирования власти – администрации президента, фактически занявшей функциональную нишу ЦК КПСС. Но с точки зрения менталитета, политико-культурной сферы в целом влияние советского периода ощущается в значительной мере.
Все это не может не заставить обратиться к проблемам генезиса политической системы современной России, включая проблематику ее исторических корней, поставленную в ретроспективном ракурсе, а также и собственно генетического процесса, включая причины кризиса и краха советской политической системы и развитие внутри нее тенденций, приведших к появлению новой, постсоветской политической системы с теми ее конкретными структурами, формами и методами функционирования, которые создают ее специфические и типологические особенности.
Как уже было отмечено несколько ранее, целый ряд явлений политической жизни современной России заставляет обратить внимание не только на советский, но и на досоветский период развития политических систем в России.
Такие проблемы, как соотношение авторитарной и демократической традиций, роль бюрократии и ее характер и типологические особенности, взаимодействие социальных и политических структур и типологические особенности генезиса и строения последних и, наконец, типологические особенности политической культуры – все это не случайно находится сегодня в центре внимания не только историков, но и политологов. Мотивы возрождения отчетливо присутствуют в сегодняшней политической жизни и активно влияют на ее ход. В этой связи актуален не только круг вопросов, связанный с тем, что приемлемо и что неприемлемо из исторического опыта и исторических традиций для современной России, но и более глубокие содержательные проблемы, такие как генотип исторического развития, степень оптимальности той или иной ее стадии, адекватности типа политической системы характеру исторической эпохи, причины и характер кризиса и краха сложившегося типа политического устройства и т.д.
В этой связи попытки клонирования определенных традиций на современном “постмодернистском” политическом пространстве вызывают также ряд фундаментальных вопросов, связанных с тем, как корневой отрезок этой традиции приживется на новой почве и какие всходы он даст.
В центре дискуссий об исторических традициях и их сегодняшнем значении почти неизменно оказывается вопрос о соотношении авторитаризма и демократии в государственном устройстве и политической организации общества в истории России. При этом скорее аксиоматичным, чем дискуссионным является само утверждение об авторитарном характере государственного устройства, но вот влияние и инструментальная, структурно-функциональная роль демократических тенденций на разных этапах его развития далеко не столь очевидна, хотя, даже, если ограничиться беглым изучением работ трех крупнейших российских историков – Карамзина, C. Соловьева и Ключевского, - это влияние и роль убедительно показывается ими на всем протяжении российской истории.
Для начального периода русской истории характерна возникающая уже на этапе становления государственности дихотомия моделей государственного устройства – демократической и авторитарной. Первая была строго локализована пределами Новгородской и Псковской республик, причем оказалась достаточно устойчивой, сохраняясь на протяжении нескольких веков, вплоть до ее жестокого искоренения в период царствия Ивана Грозного.
Политическая организация на основе принципов прямой демократии с определенной степенью разделения властей при подчинении исполнительной власти законодательной делает эту “новгородскую” модель (разумеется, известными поправками) достаточно актуальной применительно к решению проблем местного самоуправления. Сочетание устойчивости этой модели с ее замкнутостью дает возможность характеризовать ее как закрытую и имплозивную. Примечательно, что княжеское правление, начатое Рюриком именно в Новгороде, не пустило там корней и не имело продолжения.
Зато укоренилось княжеское правление рюриковичей в Киеве, и эта модель, носившая изначально авторитарную тенденцию как системообразующую, в то же время имела отчетливо открытый и эксплозивный характер.
Открытость формирующейся системы имела как внутрисоциумную, так и внешнюю направленность. В сочетании с эксплозивностью она выражалась, во-первых, в том, что эта авторитарная модель динамично поглощала социум, формируя его в соответствии с заложенными в ней принципами генотипа. При этом авторитарная пирамида власти как бы надстраивалась над социумом, оформляя его в политические рамки государственности, но при этом длительное время сохранялись и существенные элементы патриархальной демократии – вече, сходы и пр., т.е. первичные формы представительной (и отчасти законодательной) власти, вписанные, однако, в эту пирамиду и подчиненные ей. “Народ славянский, хотя и покорился князьям, но сохранил некоторые обыкновения вольности”, - отмечал в этой связи Карамзин.
Во-вторых, эта открытость и эксплозивность проявлялась в постоянной и относительно успешной внешней экспансии, при которой шло не только присоединение, но и активная ассимиляция как славянских, так и иных племен и этнических групп в рамках расширяющегося геополитического пространства Киевской Руси.
Обратной стороной динамического развития этой модели стала ее неустойчивость, выразившаяся через проблемы ее внутреннего структурирования. Период раздробленности, внешне очень схожий с тем, как он протекал в Западной и в Центральной и других частях Восточной Европы, принес иные исторические результаты.
Если в странах, расположенных к Западу от Киевской Руси, уже в XI – XII веках проявляется отчетливая тенденция к смене модели, находящая выражение в абсолютизме с его жесткими государственными границами, сословной иерархией и другими тенденциями, характеризующими общее направление в сторону замкнутости и имплозивности и приводящими в конечном итоге к становлению национальных государств, то Восточнославянское государственное образование становится в этот период все более внешне и внутренне аморфным, с тенденцией ослабления и центральной власти, перетекания ее от одного геополитического центра к другому, при общем ослаблении военно-политического потенциала и внешних границ.
В этих условиях фактором если не системообразующим, то, по крайней мере существенно повлиявшим на характер политического устройства, да, можно без преувеличения сказать, и на сам генотип последующей политической системы России, оказалась ситуация, сложившаяся в период татаро-монгольских завоеваний и, в особенности, в период господства Золотой Орды.
Феодальная раздробленность не исчезла, но оказалась под общим колпаком крупного централизованного государства. Само это состояние вело к тому, что, по выражению Карамзина “внутренний государственный порядок изменился, все, что имело вид свободы и древних гражданских прав, стеснилось, исчезло”.
Вместе с тем, хотя управление внешне носило достаточно жесткий характер, а всякое неподчинение, неуплата дани, а тем более восстание против власти татаро-монголов каралось с предельной жестокостью, последние практически не вмешивались не только в дела внутреннего управления русских княжеств, в их внутриполитическую жизнь, но даже и во взаимоотношения между ними, если это не несло угрозы существованию, целостности и безопасности Орды. Более того, это внешнее управление способствовало складыванию ряда факторов становления последующей российской государственности. Так, Орда обычно поддерживала наиболее сильные и динамично развивавшиеся княжества хотя бы потому, что они были способны платить большую дань. Сами понятия «царь», «царство», «самодержавие», характеризовавшие последующий тип государственного устройства и политической системы в целом, складывались в этот период, который можно охарактеризовать как период прорастания централизованной российской государственности под оболочкой господства Золотой Орды. Это, а также тот факт, что правители Орды не только не препятствовали, но даже способствовали (исходя из потребностей своей, как видим, достаточно гибкой модели управления) численному росту и усилению влияния православного духовенства во многом определило не только форму, но и тип последующей государственности России. К этому следует прибавить, что, прорастая сквозь тело Золотой Орды, эта становящаяся новая государственность впитывала в себя многие формы и методы управления, которые были установлены монголами, будучи, в свою очередь почерпнуты ими у завоеванных ими цивилизованных народов, прежде всего Китая и Центральной Азии (чего стоит один только факт, что только из Китая ими была прямо вывезена большая группа чиновников для написания законов и установления системы правления в Орде). А вместе с формами и методами управления впитывались, несомненно, и соответствующие им элементы политической культуры. Таким образом, мы выходим прямо на генотип российской государственности, который в достаточно определенной конфигурации сложился при Иване III.
Женитьба царя на византийской княжне Софье Палеолог, почти совпадающая по времени с крушением Византийской империи, освящение этого факта и самой государственности России православным духовенством при более или менее окончательном превращении государственности в государство, причем практически сразу в форме империи – все это придает понятию “третий Рим” почти буквальное значение.
Иначе говоря, Московское царство уже в период своего начального становления имело генотипические черты открытой, эксплозивной политической системы, нацеленной на постоянную геополитическую экспансию с жесткой авторитарной системой управления, отчасти воспринятой у татаро-монголов, но привнесенной на более гомогенную русскую почву с ее вертикалью власти, сложившейся еще в княжеский период. Но, в отличие от того, предыдущего периода в этой модели был заложен значительный заряд прочности, устойчивости и способности к саморазвитию.
Это не значит, что сложившаяся система не была подвержена болезням, кризисам, периодам крайней неустойчивости. Однако, проходя через эти критические периоды, она обнаруживала способность к определенной модификации, изменению, внутреннему развитию и, главное, к почти непрерывной геополитической экспансии, что, очевидно, было адекватно ее генотипу. Более того, в этом своем оформлении и внутренней структуре она достаточно адекватно вписалась и в длительную историческую эпоху, лишь к концу XIX в. столкнувшись с системным кризисом, преодолеть который эволюционным путем, посредством внутренней модификации она оказалась не в состоянии.
В связи с этим представляется полезным рассмотреть принципиальные черты хотя бы некоторых из основных этапов ее развития, обращая особое внимание на критические точки этого развития, механизмы их преодоления, модификации всей системы и ее структур.
В описываемом виде политическая система исторической России изначально, на выходе из Средневековья представляла собой определенную оппозицию абсолютистским моделям Западной Европы (типа Англии, Франции и даже Испании): это была самодержавная империя, а не формирующееся национальное государство. Но ее внутренняя структура и методы политического функционирования тяготели к закрытости, чем, на первый взгляд, походили на черты западноевропейской модели. Однако при более внимательном рассмотрении проступают существенные различия структурно-функционального порядка.
В Западной Европе оформляются сословия, а монархия вырастает над сословиями, выступая в качестве верховного арбитра для решения противоречий между ними. Иначе говоря, разделение сословий в конечном итоге ведет к разделению властей, а государство, монархия выступает в качестве верховного арбитра. При всем различии конкретных моделей (прежде всего, французской и английской) эта тенденция приводит в конечном итоге повсеместно к отделению государства от общества, выделению особого политического слоя (бюрократии) и оформлению особых политических интересов больших социальных групп (классов и слоев).
В России же ничего подобного не происходит. Политическая пирамида вырастает сверху вниз, генезис сословий тоже. В этом контексте становится ясной направленность жестких действий Ивана Грозного по подавлению и истреблению старой аристократии княжеско-боярского толка, рассматривавшегося им в качестве конкурента и угрозы монаршей власти (в том же русле лежит и кровавое подавление вольности Новгорода и Пскова). Гомогенность пирамиды власти достигается за счет выстраивания новой аристократии, дворянства (от возникшего при Андрее Боголюбском понятия “двор” в смысле “дружина”) как в принципе служивого сословия, на которое целиком переносится унаследованная от Древней Руси поместная система, т.е. раздача земель во владение. Дворяне, таким образом, в отличие от старой аристократии, бояр, находились в личной зависимости от монарха, что на практике означало возможность лишения не только привилегий, но и поместной собственности. А на нижнем этаже пирамиды располагались находившиеся в личной зависимости от дворян крестьяне, которые были не только земледельческим, но также и служивым сословием (и в смысле того, что они обязаны были выделять рекрутов от каждого крестьянского двора, и в смысле того, что они могли быть мобилизованы на разного рода гражданскую службу). Следует лишь добавить, что в данном случае личная зависимость означала, что не отдельные крестьяне, а крестьянская община была в зависимости лично от помещика.
Жесткие меры Ивана Грозного привели лишь к начальному оформлению пирамиды власти, поскольку они не смогли все же окончательно ликвидировать боярского сословия, сохранявшего, еще достаточно силы и независимости. Кроме того, именно в этот период в систему российской государственности встроилось еще одно важное сословие – казачество, до этого выступавшее в качестве независимой субэтнической группы, находившееся на границах Русского государства и не подчинявшееся ему, а находившееся с ним в своеобразных партнерско-союзнических отношениях. Особенностью этого сословия было то, что оно, имея с крестьянством общие черты земледельческо-служивого сословия, в то же время сохраняло черты общинной вольности, кстати, не искорененные на всем протяжении последующего существования Российского государства вплоть до 1917г.
Попытка внедрения жесткой вертикали власти на тот период оказалась конечной, ибо после смерти Ивана Грозного централизованная власть стала распадаться, страна вступила в полосу смутного времени. Особенностью политической организации общества этого периода, длившегося несколько десятилетий, было относительное равновесие между четырьмя основными социально-политическими элементами – общиной, боярством и казачеством. Основные вопросы, в том числе и вопросы государственного управления, решались путем достижения согласия между главными сословиями. Формой решения этих вопросов стал Земский собор, созывавшийся из представителей основных сословий.