А что, на первый взгляд, реалистичная картина. Если не считать того, что: 1) достоверных фактов в ней столько же, сколько и недоказанных (к примеру по поводу мотивации похода боевиков на Дагестан и причастности ФСБ к взрывам) и 2) главное, звенья этой цепочки вырваны из гораздо более обширного политического контекста, в особенности, это касается, во-первых, хода политического процесса в целом (что достаточно подробно рассматривалось в предыдущих двух главах), а, во-вторых, по поводу российского патриотизма, последовательный рост которого стимулировался: а) распадом Советского Союза; б) положением российских соотечественников в странах СНГ и Балтии; в) войнами в Приднестровье, Абхазии, Боснии и Сербии; г) первой чеченской войной со всплесками терроризма на территории России и ущербным для российского национального самосознания хасавьюртовским соглашением; д) натовскими бомбардировками Сербии и сдачей Косова; е) расширением НАТО и внедрением его в Восточной Европе, Балтии и на Южном Кавказе; ж) суворовским рейдом российских военных частей из Боснии в Приштину.
Таким образом, вышеупомянутая цепочка развития политической поверхности, свидетельствующая о том, что «теория заговора» в объяснении сложных политических событий перестала быть привилегией «патриотов» из газеты «Завтра» и других архитекторов комплекса национальной неполноценности в российском сознании, а распространилась и на определенные круги либерально-демократического спектра (впрочем, мало чем отличающихся по своей ментальности и идейной генетике от своих визави из другого политического фланга), столкнулась в реальности с более глубоким изменением идейно-политической парадигмы.
Это изменение связано со следующим:
Подобно тому, как после августа 1991 г. демократическая идея перестала быть привилегией демократического движения, а по мере развития и укрепления демократических институтов стала размываться по всему политическому спектру (в этом, кстати, одна из причин резкого сужения политической ниши «демократов», не находивших достаточной мотивации для обоснования необходимости собственного существования и развития), в 1998–1999 гг. идеи «советского патриотизма» окончательно утратили свою актуальность, а идеи российского патриотизма перестали быть привилегией гг. Г. Зюганова, В. Жириновского, а также их неофитов вроде Ю. Лужкова и Е. Примакова, а точно так же, как ранее демократические идеи, разложились по всему политическому спектру, став частью убеждений подавляющего большинства населения, независимо от его конкретных идейно-политических пристрастий. В связи с этим динамика политического продвижения и политической победы переходила к тем силам, которым удавалось наиболее адекватно и концентрировано выразить сущность национально-патриотической идеи, ее сердцевину на данном этапе.
Сердцевиной патриотической идеи стала (и еще определенное время будет оставаться) идея укрепления российской государственности, что совершенно неминуемо вовсе не в силу природной склонности русских (и всех остальных россиян) к цезаризму и «сильной руке», а в силу остаточной переходности, слабости этой государственности и наличия достаточно реальных внутренних (расползание государственного суверенитета, региональный сепаратизм) и внешних (расползание исторической России, исламский экспансионизм и терроризм, внедрение НАТО не только в бывшие зоны влияния, но и в по-прежнему воспринимаемые как «наши» исторические земли, демографическая экспансия Китая на Дальнем Востоке и т.п.) угроз.
Именно в силу этих обстоятельств идея укрепления государственности стала доминирующей практически во всех социально-политических стратах. Независимо от ее содержательной интерпретации (к примеру социально-экономической и пр.), идея укрепления государственной власти почти неизбежно прочно связывалась с институтом президентства как ее неизбежным стержнем.
В силу этого обстоятельства влияние коммунистов, выступавших не только с идеей импичмента Б. Ельцину, но и подвергавших сомнению сам институт президентства, стало обнаруживать явную тенденцию к уменьшению в начале 1999 г. даже в рядах собственно электората (и это подтвердилось затем, но не на парламентских, а на президентских выборах и в этом, возможно, главная причина того, почему лидеры КПРФ сейчас столь осторожны в критике президента).
По этой же причине «Отечество» Ю. Лужкова динамически пробуксовывало: увеличение организационно-административного ресурса значительно превышало рост влияния – КПД его был ниже роста затрачиваемых ресурсов (что не очень замечалось на фоне неплохой рейтинговой динамики, но зато явно сказалось впоследствии).
В то же время кривая роста рейтинга Е. Примакова была особенно заметной тогда, когда он был главным рупором укрепления центральной власти, одновременно не выходя из организационно-политической логики президентской вертикали. С точки зрения этой логики, только внешним парадоксом, вовсе не противоречащим внутренней закономерности, явилось то, что с заменой Е. Примакова на С. Степашина популярность последнего росла графически по весьма сходной кривой, только в ускоренном темпе.
Дагестанский рейд Ш. Басаева и Хаттаба отнюдь не был лишен собственной внутренней логики. Не говоря о том, что идея создания исламского государства на Северном Кавказе имеет глубокие исторические корни, а понимание того, что альтернативная российской чеченская государственность исторически и геополитически обречена в силу анклавности без выхода к государственным границам (реальным, а не сомнительным, как с Грузией), т.е. к Каспийскому морю, неминуемо толкало к экспансии в Дагестан, внутридагестанская общеисламская и международная почва для этого казались глубоко подготовленными.
Неожиданным не только для нападавших, в числе которых были не только чеченцы, но и многочисленные представители «исламско-ваххабитского» интернационала (включая бандитов и авантюристов немусульманского происхождения), был отпор, который они получили, прежде всего, со стороны самого дагестанского населения, еще до подхода регулярных российских войск.
Это был решающий момент не только в смысле коренного перелома хода событий на Северном Кавказе (и на всем Кавказе, и в рамках СНГ в целом), но и в плане российского патриотического самосознания. Если Косово было моментом разделения российского населения на православно-славянское (и солидарное с ним другое, к примеру, еврейско-иудейское) население, поддержавшее сербов, и мусульман, симпатизировавших албанцам, то Дагестан стал символом перелома в решительном ощущении себя важнейшей частью северокавказских мусульман гражданами и патриотами России. Примечательно, что это произошло именно на родине Шамиля.
Каким бы парадоксом это ни казалось на первый взгляд, но физически и, вроде бы, политически слабый Б. Ельцин («хромая утка» по классическому американскому определению уходящего президента) оказался наиболее сильным политическим игроком на государственном Олимпе за весь период с мая по декабрь 1999 г. Смещение Е. Примакова, выигрыш в истории с импичментом, назначение С. Степашина и легкое утверждение его Госдумой, как оказалось, были лишь прелюдией к еще более драматическим и шокирующим шагам – замене С. Степашина В. Путиным и собственной отставке. Столь безошибочная и глубоко логичная при кажущейся парадоксальности последовательность политических шагов свидетельствует не только о масштабе видения ситуации и политического процесса первым президентом России, но и о том, что в своем историческом спурте он опирался на объективные обстоятельства, требующие специального пояснения.
Эти обстоятельства, рассмотренные с ретроспективной позиции, свидетельствуют по меньшей мере о глубокой наивности тех, кто редуцировал образ Б. Ельцина до некоего затравленного зверя, мечущегося в поисках выхода для себя и своей семьи и вытаптывающего в этих метаниях вокруг себя все политическое пространство.
Более глубоким парадоксом, на который на самом деле опирался Б. Ельцин, было то, что наряду с ослаблением не только горизонтальной (что всегда было проблемой для первого президента), но и вертикальной легитимности самого Б. Ельцина, наблюдалось неуклонное повышение легитимности президентства как института. Иначе говоря, глубина перелома политической парадигмы в 1999 г. заключалась в том, что по мере углубления в обществе ощущения слабости больного и уходящего президента, с той же остротой ощущалась потребность сохранения самого института президентства.
Именно поэтому резкие движения (смещение Е. Примакова, назначение С. Степашина, смещение С. Степашина и уж вовсе необъяснимое назначение никому неизвестного В. Путина), каждое из которых в отдельности вполне резонно могло восприниматься (да и воспринималось, судя по спонтанным реакциям) попервоначалу как «чудачества старика», не встречали никакого видимого сопротивления ни со стороны общества, ни со стороны политической элиты.
Причем в случае с С.Степашиным и В. Путиным быстрый рост популярности обоих (при том, что популярность столь же трудно поддается искусственной стимуляции, сколь и либидо) происходил в условиях, когда общество полностью отдавало себе отчет в том, какая пуповина связывает их с завершающим свой срок президентом. В случае с В. Путиным эта пуповина была разорвана лишь в преддверии Нового года и за полтора месяца до президентских выборов, да и то не до конца: как самостоятельный президент В. Путин более или менее окончательно стал вырисовываться лишь ко второму году пребывания в Кремле.
Не является ли все это прямым доказательством первичности самого института президентской власти в представлении россиян по отношению к личности президента? А, следовательно, весьма серьезного, причем достаточно рационализированного отношения к преемственности президентской власти, пусть и представляемой, да и осуществленной слишком буквально? И не являлась ли в данном случае, беспрецедентном в истории России, эта буквальность просто-напросто дополнительной гарантией демократической и законной (именно не по форме, а по содержанию) передачи президентской власти?
Разумеется, все эти вопросы, в свою очередь, рассматриваются мною не иначе как риторические, не предусматривающие иного, чем положительного, ответа.
Если с этой позиции вернуться к упомянутой ранее «цепочке заговора», она неминуемо распадается на те части, которые оказали решающее значение на политический процесс, на те, которые так или иначе лежали в его контексте, а также на те, которые имели или могли иметь (а могли и не иметь) на него лишь вспомогательное воздействие.
Во-первых, патриотически-государственническая парадигма общественного сознания сложилась в нынешнем виде более или менее окончательно уже в первом квартале 1999 г. (ее проекция – рейтинг Е. Примакова). Во-вторых, ее подтверждением стал майский политический кризис, а затем рейтинг С. Степашина. Схожесть («близнячество») политических портретов Е. Примакова и С. Степашина уже дали в первоначальном виде: а) проекцию президентских выборов и б) проекцию (в виде инверсии) президентских выборов на парламентские (о чем подробно говорилось в предыдущей главе). Таким образом, общая линия развития политического процесса (включая его избирательную составляющую) сложилась к середине июня 1999 г., еще до решения вопроса с вторжением боевиков в Дагестан.
Во-вторых, агрессия боевиков против Дагестана и особенно сопротивление, оказанное им со стороны дагестанцев, несомненно, решительным образом укрепили эту парадигму развития, включив значительную часть мусульман, причем рубежную (во всем многозначьи этого слова) их часть, в составляющую российского патриотизма и государственничества. Однако: а) сомнительно, что этот фактор явился результатом сознательного заговора со стороны России или части ее политического класса, поскольку у боевиков были достаточно основательные резоны для военной экспансии, а реакция на нее со стороны дагестанцев не была заранее предсказуема, поэтому применение подобной тактики со стороны России было бы слишком рискованной игрой; б) при всей важности этого события и глубине его воздействия на российский идейно-политический ландшафт, для него он не явился решающим фактором, ибо вектор политического процесса уже сложился до этого.
В-третьих, взрывы домов и спонтанная реакция на них В. Путина, сыгравшая роль в росте его популярности, несомненно способствовали дальнейшей канализации политического процесса в то русло, которое выявили итоги и парламентских, и президентских выборов, но они лишь усилили эффект предстоящего развития событий и, грубо говоря, добавили голосов «Единству» и В. Путину, ускорив «вживание» последнего в свою политическую роль. Иначе говоря, здесь мы имеем дело с фактором усиления воздействия, но отнюдь не с решающим фактором. При этом всякий реально мыслящий аналитик и политолог просто исключит возможность (даже гипотетическую) причастности ФСБ к взрывам, особенно если учесть те подозрения, которые сохраняются в обществе к этой организации и которые заставляют ее действовать исключительно корректно, в рамках легального политического поля даже в гораздо менее судьбоносных обстоятельствах.
Что касается более нейтрального рассмотрения В. Путина в рамках «политтехнологического продукта», есть резон остановиться на этом ракурсе чуть более подробно.
Ранее уже говорилось, что если рассматривать В. Путина как фигуру, возникшую из весьма туманной части политического спектра – второго-третьего эшелонов политического класса, причем из бюрократического слоя, который технологически весьма непросто переходит в область публичной политики, «теория обстоятельств» здесь оказывается весьма к месту. Однако, она не дает достаточно убедительных объяснений конкретного политического выбора, и тогда вновь приходится либо возвратиться на порочный круг «теории заговора», либо рассматривать «фактор Путина» с достаточно описанных в публицистике позиций «регентства» и «интересов Семьи» что, на мой взгляд, является одной из модификаций той же «теории заговора», только с положительным знаком. И хотя в наиболее тонких с политологической точки зрения построениях В. Третьякова просматриваются институциональные аспекты, связанные с появлением В. Путина на посту премьера, они все же представляются недостаточными в плане уже частично реконструированной в данной главе логики идейно-политической парадигмы власти и взаимоотношений «власть – общество».
Принципиальным моментом для понимания возникновения В. Путина на арене публичной политики представляется вопрос о причинах замены С. Степашина на В. Путина на посту премьера, которая до сих пор остается одной из загадок политического курса Б. Ельцина, столь же до конца не раскрытой и не объясненной, как и отставка В. Черномырдина и замена его С. Кириенко.
Объяснения с позиций «интересов Семьи» или личной преданности Б. Ельцину, или, скажем, олигархов и т.п. вряд ли выдерживают критику, поскольку с этих позиций никаких видимых различий между В. Путиным и С. Степашиным не просматривается. Единственная серьезная разница между двумя фигурами видна в умении «держать удар», что является существенным индивидуальным признаком политика общероссийских масштабов, особенно в период перехода власти.
Последующее за отставкой с поста премьера политическое поведение С. Степашина, на мой взгляд, демонстрирует его серьезные изъяны в этом отношении, что и было, очевидно, обнаружено ранее опытнейшим в кадровых вопросах первым президентом России.
Следует напомнить, что сразу после ухода из правительства С. Степашин имел возможность возглавить интереснейший политический проект объединения СПС, НДР и «Яблока» в единый либерально-демократический блок. Несмотря на тривиальную в таких обстоятельствах ситуацию жесткого политического торга, имелись два компонента, которые объективно сопутствовали возможности успеха проекта: 1) реальная заинтересованность сторон в его осуществлении, поскольку при возникновении блока выигрывали все (а от его отсутствия явно проиграли, прежде всего, НДР и «Яблоко», но, в известной мере, и СПС); 2) обстоятельства складывались так, что С. Степашин при этом почти однозначно становился лидером блока, причем его политический ресурс в этом случае почти не терялся и работал на проект в целом.
Срыв проекта и неожиданное согласие С. Степашина на второй номер «Яблока» трудно трактовать иначе, как именно его неумение «держать удар», в результате чего политический ресурс бывшего премьера «сдулся» до минимума, а «Яблоко» практически ничего не обрело, оказавшись ближе всех к опасной грани по сравнению с другими объединениями, прошедшими в Думу.
В отличие от этого В. Путин практически с первого момента своего появления на публичной арене продемонстрировал как раз умение «держать удар», причем в условиях «наката» самых экстремальных политических обстоятельств – от взрывов в Москве и начала второй чеченской кампании до выхода на самостоятельную международную стезю в обществе первых лидеров мира, – и везде практически одновременно демонстрируя качества самостоятельного политика, хотя за его спиной по-прежнему маячила могучая фигура первого президента.
Именно эти качества, проявившиеся первоначально, разумеется, в контексте «теории обстоятельств», выделили В. Путина в ряду всех предшествующих претендентов на пост президента и создали ему образ «гаранта преемственности» президентской власти. Поэтому, несмотря на первоначальную форму «технологического продукта», заполнившего «вакуум власти», В. Путин наиболее органично вписался в рамки выстроившейся идейно-политической парадигмы, причем со своим оригинальным почерком и узнаваемыми личными свойствами. Это во многом и определило его успех.
С этого момента В. Путин обрел достаточную легитимность не только как премьер, но и как преемник Б. Ельцина, что, несомненно, дало проекцию на думскую избирательную кампанию, особенно, когда он, действуя в российских нормативно-политических условиях на грани фола, заявил о личной поддержке в этой кампании движения «Единство».
Вместе с тем, как было показано в предыдущей главе, парламентская кампания процессуально-технологически в России имеет и свою собственную логику, и проекция президентства была хотя и весьма отличительной особенностью ситуации осени 1999 г., все же стала лишь одним из факторов победы «Единства» в контексте общей картины итогов выборов. Причем еще раз хочется подчеркнуть, что «фактор Путина» был не более чем одним из компонентов этой президентской проекции в рамках действия мощнейшей государственно-патриотической идейно-политической парадигмы, которая выделялась среди основных закулисных доминант кампании, в то время как фактор персонификации, как и всегда в период выборов в Думу, имел на нее лишь побочное воздействие.
В свою очередь, итоги парламентских выборов, как и в 1996 г., дали прямую проекцию президентской кампании.
Несомненно, упомянутые выше факторы задали рамки и направление президентской кампании заранее и как бы «через голову» думских выборов, поэтому еще до того, как закончился думский марафон, было ясно и что В. Путин будет баллотироваться в президенты, и что он будет основным фаворитом кампании, и что не очень-то много сомнений в его предстоящий победе.
Тем не менее, мощнейший спурт КПРФ, получение этой ведущей партией коммунистического спектра даже большего процента голосов, чем в 1995 г., придавал своеобразную интригу предстоявшей президентской кампании. Эта интрига заключалась в том, что, как считал ряд аналитиков, рассеяние голосов между кандидатами в президенты могло бы лишить В. Путина уверенной победы в первом туре, и тогда могла бы наступить зыбкая полоса неизвестности, в условиях которой шансы Г. Зюганова (а в том, что именно он станет вторым фаворитом и имеет шанс прохождения во второй тур, не сомневался никто) могли бы неожиданно возрасти.
Многочисленные прогнозы на основе динамики рейтингов показывали значительную вероятность победы В. Путина уже в первом туре, однако зыбкость рейтинговой грани (49–52%), при условии, не забудем, социологической поправки в 3,8%, делало ситуацию менее определенной, чем она представлялась сторонникам основного фаворита.
Учитывая эту интригу, было небезынтересно вновь дать прогноз итогов президентских выборов, основываясь на методике электорального потенциала, т.е. исходя из общих итогов выборов в Думу.
Такой прогностический анализ был сделан нами примерно за месяц до президентских выборов, когда определились практически все кандидаты на высший пост страны.
В принципе это был довольно простой вариант анализа, основывавшийся на следующей логике:
Центристский электорат, в совокупности составлявший 36,65%, практически весь отойдет к В. Путину, поскольку при отсутствии собственного сильного кандидата у голосовавших за ОВР не будет серьезной мотивации для голосования за иную политическую фигуру.
Электорат, отнесенный в поправочный столбец («неполитически ориентированные»), так же, как и в 1996 г. при переходе к президентским выборам, практически составлял резерв центризма. А это еще 4,79%.
Патриотические избиратели также в массе должны были перейти в резерв В. Путина, поскольку магнетизм патриотическо-государственнической мотивации целиком сместился в его сторону – еще 7,0%.
К этим суммарным 48,44% должна добавиться, как минимум, четверть государственнически настроенного демократического электората (линия А. Чубайса – С. Кириенко), что в итоге давало около 53%.
При этом колебания шкалы в пределах 1–3% за того или иного альтернативного кандидата, главным образом из первых трех секторов электората (В. Жириновский, С. Говорухин, Ю. Скуратов), вполне уравновешивались колебаниями аналогичного порядка, но в сторону В. Путина внутри демократического электората, ввиду отсутствия в этом секторе значимых кандидатов, за исключением Г. Явлинского, который по-прежнему реально не мог взять более трети этого электорального потока.
Вследствие указанных причин не только победа В. Путина в первом туре, но именно победа с приблизительным результатом в 53% представлялась достаточно достоверной.