Материал: Труевцев К.М. Политическая система современной России

Если исходить из этого соотношения эффективности затрат (а она составляет 2,5:1 в пользу Г. Зюганова) или даже из неподтвержденного предположения, что реально затраты Б. Ельцина были еще больше (по­нятие «властный ресурс», в принципе, предполагает возможность косвенных неучтенных затрат, не поддающихся прямой оценке), следует принять во внимание, что эти затраты в значительной мере носили компенсирующий характер применительно к организационному ресурсу.

Причем речь идет не только о компенсации недостатка организационного фактора (в смысле взаимообмена организация – деньги), но и о прямом финансовом факторе. Дело в том, что, учитывая разницу во времени, численности оргструктуры, помноженной на постоянную интенсивность прямых и косвенных затрат КПРФ на оргработу (включая организацию и проведение многочисленных акций в течение всего времени с момента создания партии и вплоть до дня выборов президента в 1996 г.), фактически сама кампания в этих затратах выглядит лишь фактором «добавленной стоимости» по отношению к общим суммарным затратам за весь период. При этом не учитывается, к примеру, и стоимость «собственных СМИ» КПРФ и проведения ими PR-кампаний, о чем упоминалось ранее.

В таком контексте суммарные затраты кампании Б. Ельцина, даже исходя из неофициальных предположений, не выглядят столь несопоставимыми с суммарными затратами КПРФ, рассматриваемыми сквозь призму ее стратегии прихода к власти в 1996 г., построение и осуществление которой началось задолго до этого. Кроме того, следует учитывать и общую финансовую закономерность «капитализации» первоначальных вложений, в соответствии с которой их эффективность возрастает по мере роста общей массы капитала (в данном случае численности КПРФ, наличия постоянных структур, роста влияния, завоевания от­носительного большинства на парламентских выборах, создания систе­мы параллельных СМИ и пр.) В этом смысле каждый рубль, вложенный КПРФ в 1992–1995 гг., был существенно тяжелее рубля, потра­ченного в ходе кампании 1996 г., причем не только в силу галопирующей инфляции (что, впрочем, также нельзя не учитывать), но и в силу его капитализации.

Отдельной темой является тема административного ресурса. Этот фактор впервые проявил себя в качестве существенного элемента избирательной кампании только в 1996 г., поэтому не случайно, что фактически первые упоминания о нем восходят именно к этому, а не более раннему периоду.

Действительно, первые попытки использования этого ресурса име­ли до указанного момента не постоянный, а спорадический характер. В ходе кампании 1993 г. попытки использовать его наблюдались и со стороны ДВР, и со стороны ПРЕС, но если копнуть чуть глубже, то и со стороны КПРФ, АПР и даже ЛДПР (хотя нулевой результат последней в мажоритарной части кампании, казалось бы, опровергает это). В 1996 г. «административную карту» пыталась разыграть НДР (не очень успешно), но опять же, если приглядеться внимательней, то и КПРФ, и, причем, как раз более успешно.

В кампании 1996 г. была первая серьезная попытка системного использования административного ресурса со стороны штаба Б. Ельцина. Но прежде чем остановиться на действиях его штаба в этом направлении, следует провести некоторый анализ самого понятия «админист­ративный ресурс».

Казалось бы, понятия «властный» и «административный» ресурс принципиально совпадают. Однако, и это впервые наглядно показал опыт кампании 1996 г. (а фактически и суммарный опыт всех предыдущих и последующих кампаний), по крайней мере применительно к российским реалиям, приходится признать существенную содержатель­ную и структурную (да и функциональную) разницу этих понятий.

Действие властного (политического) ресурса, как было показано ранее, имеет существенные естественные ограничители, причем приме­нительно к ситуации 1996 г. это было особенно наглядно видно. Структура же избирательного процесса и самой процедуры выборов в России такова, что центральная власть либо существенно ограничена, либо вообще практически лишена возможностей прямого или даже косвенного административного воздействия на подготовку и особенно процесс выборов.

Для выборов президента, в соответствии с законом, создается единый федеральный округ, который делится на избирательные участки по всей территории страны. Казалось бы, никакой иерархии вообще нет. Од­нако она неминуемо возникает в связи с потребностями технологии выборов, особенно технологии подсчета голосов. В ходе описываемой из­бирательной кампании она имела следующий вид (снизу вверх): 1) участковые избирательные комиссии (низший уровень) – 93,9 тыс.; 2) территориальные избирательные комиссии (городские, районные – средний уровень) – 2736 комиссий; 3) комиссии субъектов федерации (высший уровень) – 89; 4) Центральная избирательная комиссия – общефедеральный уровень. Уже из простого внутреннего соотношения видно, что решающим, с точки зрения возможностей использования административного ресурса, был уровень субъектов федерации: в то время как Цент­ризбирком должен контролировать весь массив выборов (соответст­венно всю массу избирательных бюллетеней), и при этом к нему стекаются результаты из 89 субъектов федерации, расположенных на всей территории страны. Каждый субъект федерации контролирует в среднем лишь 32 (!) территориальные комиссии, расположенные на ограниченном пространстве, имея в крайнем высшем пределе число избирателей на порядок меньше и, соответственно, бюллетеней. (Дальше, на пе­реходе от среднего уровня к низшему соотношение вновь увеличивается, но это компенсируется меньшим порядком численности избирателей.) Из этого видно, что возможности административного контроля за электоратом наибольшие на уровне субъектов федерации, а также на территориальном и местном уровне.

Таким образом, сама структура технологии выборов показывает, что реальный административный ресурс в ходе выборов, да и всей избирательной кампании (поскольку весь ход кампании неминуемо канализируется с учетом приведенной иерархии) находился в руках глав субъектов федерации и, отчасти, в руках администраторов более низкого местного уровня.

Это, однако, лишь самые общие представления об административном ресурсе, которые сводятся к возможности региональной и местной исполнительной власти административными мерами влиять на ход выборов и их результат. В 1996 г. этот фактор, объективированный самой сутью федерального устройства государства и технологией избирательной кампании, дополнительно усиливался тем обстоятельством, что центральная власть обладала сильно ограниченным властным ресурсом, в то время как региональная исполнительная власть в значительной части, если не в большинстве регионов, постоянно наращивала свой потенциал, фактически подмяв под себя законодательную и судебную власть, силовые структуры (имевшие формально двойное подчинение, но фактически подчинявшиеся, как правило, региональной власти).

В то же время административный ресурс на деле – интегральный показатель фактора влияния региональной и местной власти на ход и результаты общефедеральных выборов, и его реальное содержание было различным в разных регионах, равно как и уровень его воздействия. Так, если в ряде национальных республик Северного Кавказа и Поволжья, в небольших по численности округах Крайнего Севера и Дальнего Востока уровень воздействия на население с учетом традиций, харизмы лидеров и привычки ориентироваться на местную власть был зачастую близок к абсолютному, в других регионах вычисление реального воздействия административного фактора требовало достаточно сложной аналитической работы. Причем использование административных факторов в формировании региональных избирательных штабов, избирательных комиссий, в воздействии на население еще не гарантировало получения искомых или предполагаемых местной администрацией результатов.

Так, данные о предполагаемой поддержке Б. Ельцина в регионах, подававшиеся в его штаб по линии местной власти, зачастую серьезно расходились с данными общественных организаций, причем нередко последние были ближе к истине.

Кроме того, сам местный административный ресурс, если его принять за абсолютный, на общефедеральной шкале выглядит совершенно иначе, чем в местном измерении. И, наконец, мотивация граждан при голосовании на местных и общефедеральных выборах весьма различна. В большинстве крупных городов, к примеру, на общефедеральных выборах она гораздо менее зависима от административного фактора, чем на местных выборах.

Кроме того, учитывая неопределенность ситуации, разницу в политической ориентации глав субъектов федерации и местных администраторов, административный ресурс в ходе кампании 1996 г. действовал достаточно разнонаправленно. С этой точки зрения проводившиеся руководством КПРФ аргументы в пользу выигрыша Б. Ельцина за счет административного ресурса не столь обоснованы, если их сравнивать, даже формально, по всему массиву Российской Федерации, а не только по Татарстану. Причем пример Татарстана, приводимый по разнице голосования в I и II турах, если его применять как абсолютный критерий действия административного ресурса (на самом деле он таковым не является, хотя бы судя по довольно устойчивому проценту голосов, поданных за Г. Зюганова), как раз свидетельствует в таком случае о разнонаправленности действия административного потенциала (с большей ориентацией на Г. Зюганова в I туре, когда казалось, что именно он победит, с гораздо большей ориентацией на Б. Ельцина, когда было очевидным, что он так и так победит).

С учетом сказанного, административный ресурс, хотя и был важным инструментальным фактором, который впервые попытались системно использовать в общефедеральной кампании, однако: 1) носил далеко не решающий характер в ходе нее; 2) воздействие этого фактора было достаточно разнонаправленным и, по крайней мере, в соотношении избирательных кампаний Б. Ельцина и Г. Зюганова и полученных ими результатов, сопоставимым. Другое дело, что раз вступив в крупномасштабную избирательную игру на федеральном уровне в качестве инструмента, это ресурс затем превратился в самостоятельного игрока, однако его одиссеи – сюжет последующего повествования.

Мы рассмотрели морфологию избирательной кампании 1996 г. в двух аспектах – с точки зрения избирательного потенциала как объективного стартового фактора и с точки зрения баланса ресурсов как ее инструментария. С точки зрения потенциала, выявились два явных лидера кампании, причем стартово-динамическое преимущество было на стороне Б. Ельцина, оно поддается формализованному подсчету, но его еще надо было реализовать. Что касается общего баланса ресурсов, это гораздо более субъективный показатель, трудно поддающийся исчислению и формализации. Тем не менее, стартово-динамические преимущества за счет наиболее системообразующего организационного ресурса здесь были явно на стороне Г. Зюганова, однако это соотношение сил стало меняться в ходе кампании как за счет более динамичного освоения штабом Б. Ельцина электорального пространства, так и за счет наращивания ресурсов (как суммарных, так и интегрального организационного ресурса).

Ход кампании и ее результат показали, что решающим в ней стало преимущество стратегического рисунка штаба Б. Ельцина перед стратегией штабов других кандидатов, в первую очередь – его основного соперника Г. Зюганова.

Итоги I тура выборов: Б. Ельцин – 35,28% голосов, Г. Зюганов – 32,03%, А. Лебедь – 14,53%, Г. Явлинский – 7,34%, В. Жириновский – 5,7%. Остальные пять кандидатов суммарно набрали 2,16%, что сопоставимо с голосованием против всех (1,54%).

Итоги II тура: Б. Ельцин – 53,85% голосов, Г. Зюганов – 40,30% (против всех 4,83%, что всего на 1% выше суммы против всех и кандидатов-аутсайдеров в I туре).

Если сравнивать результаты I тура президентских выборов с теми выкладками по электоральному потенциалу, которые были сделаны нами по итогам выборов в Государственную думу, обращает на себя внимание следующее.

1. Результат Г. Зюганова практически буквально совпал с суммарным электоральным потенциалом коммунистов (32,03% против 32,22%).

2. Суммарный результат Б. Ельцина и Г. Явлинского (35,28% + 7,34% = 42,52%) тоже разошелся с суммарным демоцентристским электоратом, с учетом поправочной графы (43,45%) менее чем в 1% (0,95%), причем в эту разницу укладывается либо результат С. Федорова (0,92%), либо суммарный результат М. Горбачева и М. Шаккума (0,88%), но в любом случае общая сумма голосов, полученных всеми перечисленными демоцентристскими кандидатами (44,32%) практически совпадает с общим электоральным потенциалом этого сектора, выходя за его рамки на 0,87%. При этом суммарный результат Г. Явлинского и других миноритарных кандидатов оказался в пределах, прогнозировавшихся в рамках стратегии штаба Б. Ельцина.

3. Суммарный результат А. Лебедя и В. Жириновского (14,52% + 5,7% = 20,22%) в весьма сходных значениях сопоставим с суммарным потенциалом патриотов (19,63%), и даже если к нему прибавить суммарный потенциал Ю. Власова и В. Брынцалова, также эксплуатировавших патриотическую тематику (0,36%), разница все равно остается в пределах 1% (0,95%).

Эти цифровые совпадения выглядят удивительными, однако их буквальность не должна приводить к окончательным выводам. Ведь необходимо сделать поправку на разницу в электоральной активности (61,85% в декабре 1995 г. и 69,81% в июне 1996г.), электоральный потенциал должен был выглядеть соответственно: 1) для коммунистов – 28,66%,; 2) для демоцентристов – 38,67%; 3) для патриотов – 17,47%, а суммарная процентная разница – ничейным полем, которое еще следовало реализовать.

То, что это поле было реализовано в тех же пропорциях, которые были в ходе парламентских выборов, свидетельствует о большей стойкости электоральных тенденций, чем это можно было предположить, и лишь едва заметная тенденция – то, что отклонение коммунистов (–0,15%) было в сторону уменьшения, а демоцентристов и патриотов (со­ответственно +0,87% и +0,95%) в сторону увеличения результата по сравнению с первоначальным потенциалом – давала возможность сделать предположение о том, что первые близки к исчерпанию своего электорального потенциала, а вторые и третьи – нет.

Отсутствие конкурентов на электоральном поле Г. Зюганова объясняет практически стопроцентную реализацию им своего электорального потенциала, включая электоральный резерв, заключенный в разнице активности.

35,28% голосов, полученных Б. Ельциным, подтвердили прогностический тезис о том, что он должен стать не центристским, а демоцентристским кандидатом (25,9% голосов из центристского поля с прибавлением поправки, но за вычетом голосов миноритарных кандидатов), ос­тальные 9,4% были получены за счет демократической ниши, в которой был сильный, хоть и оттесненный на периферию конкурент Г. Явлинский (7,34%) и которая, кстати, расширилась до 16,7%, т.е. почти на 1% по сравнению с думскими выборами, и, следовательно, прибавка Б. Ельцина (как и ничтожная прибавка Г. Явлинского в сравнении с думским результатом «Яблока» – 0,44%) получена в основном за счет расширения главным образом демократического, а не центристского электората.

В патриотическом электорате впечатлял не только сам факт продвижения А. Лебедя, занявшего общее третье место на выборах, но и размер его превосходства над В. Жириновским (почти 3:1). 14,52%, по­лученные генералом, значительно превосходили даже оптимистический прогноз, сделанный в январе на основе анализа соответствующего потенциала (50:50 между А. Лебедем и В. Жириновским).

Таким образом, в ходе уже I тура выборов общий расклад сил между претендентами вплотную приблизился к бинарной модели Б. Ельцин – Г. Зюганов, а движение электоральных потоков, с учетом как других сильных (А. Лебедь, Г. Явлинский, В. Жириновский), так и миноритарных кандидатов, не просто соотносилось (например с допусками, принятыми в социологии), а детально корреспондировалось (вплоть до десятых долей процента) с картиной электорального потенциала, сложившейся во время думских выборов.

Окончательное оформление бинарной модели, неизбежно происходящее во II туре, собственно, ставило точку на вопросе об электоральном поле обоих кандидатов и конечной реализации ими своего избирательного потенциала. Прибавка Б. Ельцина составила 17,5%, продвижение Г. Зюганова – 8,3% (при том, что активность составила 68,88% – понижение менее 1%, поэтому поправку на активность можно не вносить).

За счет чего произошло увеличение голосов, поданных за того и другого кандидата?

Ясно, что прибавка Г. Зюганова образовалась за счет пограничного с коммунистическим патриотического электората, поскольку собственные резервы коммунистов были полностью исчерпаны, а другого пограничного с ними электората в 1996 г. попросту не было. Условно го­воря, в пределе – 5,7% из тех, кто голосовал за В. Жириновского и, соответственно, 2,6% из тех, кто голосовал за А. Лебедя. Однако в данном случае цифровые выражения не следует буквально принимать во внимание, поскольку эта детализация вряд ли отражает реальное движение электората. (И А. Лебедь, вошедший после I тура в Администрацию и, соответственно, в штаб Б. Ельцина, и В. Жириновский – оба призвали голосовать во II туре за действующего президента. Однако невозможно точно установить, какой реальный процент избирателей каждого из них голосовал так, а не иначе во II туре. Логика здесь такая – чем больший процент избирателей В. Жириновского голосовал за Б. Ельцина, тем меньший процент сторонников А. Лебедя, и наоборот. Расчетные цифры, отталкивающиеся от электората В. Жириновского, показывают верхний предел его избирателей и, соответственно, нижний предел избирателей А. Лебедя, голосовавших за Г. Зюганова.) Однако в любом случае эти цифры показывают, что тактика спарринг партнерства А. Лебедя с Б. Ельциным с последующим переходом первого в стан действующего президента дала активные плоды: несмотря на заявления ряда избирателей А. Лебедя о том, что они чувствуют себя обманутыми, за Г. Зюга­нова из них голосовало явное меньшинство.

Один из важнейших показателей здесь, однако, тот, что за Г. Зюга­нова проголосовало менее половины патриотического электората. За вычетом 8,3%, отошедших к коммунистическому кандидату, этот электоральный массив составил 12,2%.

При уточнении структуры ельцинской прибавки во II туре остается лишь небольшая неясность.

Дело в том, что процент голосовавших против всех возрос на 3,3% по сравнению с I туром, при том, что Г. Явлинский и некоторые другие видные представители демократов, например С. Ковалев, призывали голосовать против обоих кандидатов. Из этого процента, однако, надо вычесть еще суммарный процент миноритарных кандидатов в I туре (как поправочный). Получаем разницу в 1%.

Даже суммируя 12,2% патриотического электората, не голосовавшего за Г. Зюганова, и 7,3%, голосовавшего в I туре за Г. Явлинского, по­лучаем в сумме 19,5% – на 2% больше, чем прибавка Б. Ельцина во II ту­ре. Минус один процент учтенной разницы «чистого» протестного электората, остается 1%, который можно отнести равно как к тем, кто откли­кнулся на призыв Г. Явлинского, так и к части «разочаровавшихся» патриотов, а также и к «поправочной» части «обидевшихся» за С. Федорова, М. Горбачева и др., иначе говоря, этот невыясненный в своей позиции из­биратель может быть равно отнесен как к любой, так и дробно ко всем перечисленным категориям.

Таким образом, если подвести некоторый итог, то картина, сложившаяся в ходе президентских выборов 1996 г., характеризовалась следующими чертами:

1. практически не оставила неясностей в вопросе о соотношении электорального потенциала, движения электоральных потоков в ходе его реализации;

2. показала естественный механизм перехода от многополярной (парламентской) к бинарной (президентской) модели выборов в условиях России;

3. продемонстрировала соотношение между электоральным потенциалом (как объективной основой) и ресурсным потенциалом (как инструментарием и во многом субъективным, размытым фактором) в планировании и реализации стратегии выборов;

4. дала представление о реальном характере канализации электоральных потоков в ходе президентской кампании;

5. показала не только общерамочные (в плане определения главных тенденций), но и конкретные (в плане расчета точного процента голосов) возможности стратегического прогнозирования хода и результатов президентской кампании на основе электорального потенциала, сложившегося по итогам выборов в Думу.

Результатом выборов 1996 г. стало новое подтверждение вертикальной легитимности президента Б. Ельцина, и это стало его стратегическим преимуществом по сравнению с оппозиционным по отношению к нему думским большинством, не имевшим достаточной вертикальной легитимности (получив лишь долю от 50% активных избирателей, проголосовавших за все прошедшие в нижнюю палату объединения).

В то же время за счет инструментария, применявшегося штабом Б. Ельцина (информационно-коммуникативный и финансовый ресурс = олигархи, административный ресурс = региональные «удельные князья»), у президента вновь возникли и усугубились преследовавшие его с 1991 г. проблемы с горизонтальной легитимностью, т.е. признанием его власти политической элитой. Именно эти проблемы в значительной мере сказались на характере и направлениях противоборства, набравшего силу в российском политическом театре в последующий период.

Наконец, еще один вывод. Избиратель, вопреки расхожему мнению, голосовал на президентских выборах гораздо более рационально, чем принято считать. (В этом смысле призыв ельцинского штаба «голо­совать сердцем» вряд ли сыграл главную роль в выборе российских из­бирателей.) Этот вывод вполне укладывается в данные, приведенные ранее.

О вышеуказанном свидетельствуют прежде всего итоги голосования за Б. Ельцина в I туре. Если сопоставить 35%, полученные им с рейтингом 2–6% в январе, тогда, конечно, мы придем к выводу об имиджевой раскрутке и «голосовании сердцем», а также о финансовом, административном ресурсе и пр. как решающих факторах. Однако, если сопоставить этот же процент с демоцентристским избирательным потенциалом (что мы и сделали), вывод будет кардинально иной: избиратель, особенно после урока думских выборов, гораздо более ценил свой голос и стал ориентироваться на сильного демоцентристского кандидата, оставив остальных соискателей президентской должности практически за бортом. Более эмоциональным можно считать как раз голосование за Г. Явлинского, однако и здесь был свой резон у части демократического электората: продемонстрировать Б. Ельцину и исполнительной власти в целом свое несогласие с отдельными аспектами политического курса.

Итоги второго тура еще более подтверждают этот вывод.

Во-первых, избиратель Г. Явлинского практически не прислушался к призыву «голосовать против всех». Во-вторых, если принять голосование большинства патриотического электората за А. Лебедя в значительной мере за эмоциональный выбор, то голосование значительной части этих же избирателей во втором туре за Б. Ельцина – скорее рациональный, чем эмоциональный выбор.

Эти выводы, кстати говоря, показывают и то, что политическая ориентация избирателей в России имеет довольно устойчивый характер. Отсюда инструментальные аспекты избирательной кампании (использование ресурсов, избирательные технологии) играли в ней, несомненно, очень важную, но все же вспомогательную роль.

Сегодня, когда прошло уже достаточно времени со дня избрания второго президента России, лишь небольшая часть нашей наиболее рефлексирующей общественности (причем сейчас даже больше, чем Запад) продолжает мучиться вопросом: «Who is Mr. Putin?».

Зато ушли на второй план, в глубины «коллективного бессознательного» сакраментальные вопросы, которыми нас терзали «mass media» в 1999 г.:

1. «Нападение боевиков на Дагестан – неумная провокация или спланированный заговор Лубянки» (можно подставлять по желанию ГРУ, Старую площадь, Кремль, Березовского и т.п.)?

2. «Взрывы домов в столице (а также в Буйнакске и Волгодонс­ке) – акция террористов или коварная рука ФСБ»?

3. «Путин – естественно возникший лидер, оказавшийся, согласно теории обстоятельств в нужное время в нужном месте» или «техно­логический продукт» (опять же подставляйте по желанию в любой пос­ледовательности кого)?

4. «Путин-президент – результат заговора Семьи» (Ельцин тасует премьеров, наконец, находит Путина, сдает ему Кремль, далее см. последовательно пп. 1–3)?

Если рассматривать все эти вопросы как риторические (а оттенок риторичности в них предельно густой), вырисовывается такая схема: 1) Кремль тасует карты; 2) Старая площадь делает отмашку Березовскому; 3) Березовский заманивает Басаева в Дагестан; 4) ФСБ провоцирует взрывы; 5) Басаев и ФСБ будят российский патриотизм; 6) Ельцин как фокусник вытаскивает Путина; 7) Путин клянется «мочить в сортире»; 8) народ голосует за «медведей» (т.е. «партию Путина»); 9) Ельцин уходит в отставку; 10) Путин становится президентом.