Материал: Труевцев К.М. Политическая система современной России

Еще один фактор, который выявился в итоге выборов 1999 г. по сравнению с кампаний 1995 г., – не просто прохождение в Думу 6 объединений вместо 4-х, но и то, что в двух нишах выявилось снова по одному доминирующему лидеру (КПРФ в коммунистической и Блок Жириновского в патриотической), причем их доминирование еще более возросло, а в двух других нишах (центристской и демократической) вместо одного прошли соответственно по 2 субъекта кампании.

Это может показаться случайным, однако обращает на себя внимание еще и следующее соотношение: в первых двух случаях – одновременное сохранение одного доминанта – имела место тенденция к сужению нишевого пространства, во второй паре – при наличии двух сильных лидеров – к его расширению. Такое совпадение уже не представляется случайным по следующим соображениям.

В ходе предыдущей избирательной кампании четко просматривалось соотношение между уровнем конкуренции (количеством субъектов) внутри ниши и уровнем дисперсности, имеющее форму прямо пропорциональной зависимости: чем больше акторов внутри ниши, тем выше дисперсность и, соответственно, тем ниже итог нишевого лидера. Данное правило в 1995 г. действовало безукоризненно. Из этого можно было сделать вывод, что снижение уровня конкуренции, а, следовательно, и ее интенсивности внутри ниши действует как однозначный фактор, увеличивающий шансы лидера как во внутринишевом, так и в межнишевом пространстве.

В 1999 г. эта зависимость, однако, утратила однозначно линейный характер и хотя продолжала просматриваться как тенденция, приобрела более сложный, опосредованный характер (например, в коммунистической нише наибольший уровень конкуренции, соответственно, дисперсности, а все же КПРФ выходит на общее первое место; в демократической нише уровень конкуренции выше, чем в патриотической, а дисперсность существенно ниже, в первом проходят два объединения с высоким суммарным результатом, расширяющим размеры ниши, во втором – только одно, с низким результатом, и размер ниши сужается).

Несколько раньше мы установили, что эффект действия фактора уровня внутринишевой конкуренции (при его общем снижении в виду полуторакратного сокращения общего числа субъектов кампании) серьез­но деформируется фактором консолидированного голосования, который более чем двукратно перекрыл эффект снижения уровня конкуренции.

Кроме того, наряду с этим начал действовать новый фактор, в известном смысле производный от фактора консолидированного голосования, – усиление интенсивности конкуренции, – действующий автономно от уровня конкуренции и в противоположном ему направлении. В связи с этим имеет смысл назвать данный фактор качеством внутринишевой конкуренции, под которым содержательно подразумевается конкуренция сильных внутринишевых лидеров.

Разнонаправленность двух факторов в 1999 г. проявилась в том, что уровень внутринишевой конкуренции в основном продолжал дейст­вовать как негативный фактор – в сторону снижения абсолютного или относительного веса нишевого лидера и сужения нишевого пространст­ва в целом, в то время как качество конкуренции действовало как фактор, повышающий шансы обоих лидеров и одновременно раздвигающий границы ниши.

В наиболее «чистом» виде (при уровне конкуренции  0) фактор качества конкуренции проявил себя в центристской нише, произведя настоящий взрывной эффект. Но и в демократической нише его воздействие оказалось вполне ощутимым.

Следует отметить, что соотношение факторов конкуренции отразилось и на секторе «неполитических партий»; число фигурантов в этом столбце снизилось более чем вдвое, а суммарный балл увеличился почти на 1%, близко подойдя к значимому рубежу в 5%.

Общий итог выборов 1999 г. явился еще более весомым, чем в ходе предыдущей кампании, опровержением расхожего среди политиков и политологов представления о недостаточной политической структурированности российского общества. Не только устойчивость электоральных ниш, но и кратно возросшая консолидированность и рациональность голосования стали красноречивым свидетельством обратного.

Существенный рост центристского электората стал закономерным итогом значительного углубления этой политической структуризации (которая в силу закономерностей политического процесса в России носит опережающий характер по отношению к социальной структуризации).

В свою очередь, бесспорная победа центристской тенденции на выборах 1999 г., закрепленная итогами голосования по одномандатным округам, позволила сформировать 4 центристских депутатских фракции и группы, которые заняли хотя и не полностью доминирующее, но, по крайней мере, дирижирующее положение в Думе. Думские выборы 1999 г. стали началом периода политической стабилизации в России, обозначив проекцию на президентские выборы 2000 г., причем более прозрачную и недвусмысленную, чем это было по итогам выборов 1995 г.

Таким образом, произошла, на первый взгляд, поразительная вещь: устойчивых политических партий нет (за исключением КПРФ и отчасти ЛДПР) или, по крайней мере, не было до выборов в 1999 и особенно до принятия закона о партиях. Но партийная система, ее структура фактически сформировались уже в ходе избирательной кампании 1993 г.

Таким образом, генезис партий происходит в строго структурированных рамках, заданных особенностями политической культуры, процесса становления политсистемы в 1991-93 г.г., а также под воздействием избирательной системы. Становление политических партий происходит эволюционно, его динамика и этапы в принципе укладываются в рамки классической схемы, описанной М.Вебером, а затем в более развернутом виде представленной М.Дюверже, но, разумеется, с российскими особенностями.

В 1990-91 г.г произошел быстрый переход от групповых (клубных) форм к формам общественных организаций и движений. Поэтому и политические партии в своей деятельности руководствуются законом об общественных объединениях. И в ходе избирательной кампании они регистрировались как общественные объединения.

Уже новый российский законодатель разделил, типологизировал эти общественные организации, выделив их них «общественно-политические»: в 1994 г. Дума приняла Закон об общественно-политических объединениях отражая новый этап в развитии партогенеза: выделение общественно-политических объединений, имеющих структуру и функции политических организаций (протопартий). Только им была предоставлена возможность участия в выборах 1995 г. и 1999 г.

С появлением закона о партиях процесс партогенеза, по крайней мере, законодательно, получил окончательное оформление. В избирательной кампании 2003 г. в качестве самостоятельных субъектов были наделены правом участия только политические партии.

Принятие закона о партиях послужило отправной точкой распространения смешанной, пропорционально-мажоритарной избирательной системы на региональный и муниципальный уровень (до этого выборы в законодательные органы соответствующих уровней носили преимущественно мажоритарный характер). Это будет способствовать как превращению смешанной системы в универсальную для всех выборов в законодательные органы.

В то же время выборы в исполнительные органы власти осуществляются на основе мажоритарного принципа. Это естественно, поскольку на исполнительные должности избираются личности, а не партии, и здесь конкуренция партийных списков невозможна.

Но при этом модель выборов, естественно, превращается их четырехсекторной в бинарную под воздействием мажоритарной избирательной системы, это получает дополнительную кристаллизацию за счет выборов в два тура.

Это в полной мере относится и к президентским выборам. Поскольку им предшествуют с небольшим разрывом в сроках, думские выборы, образуется любопытный политический механизм преобразования четырехсекторной модели выборов в бинарную.

Как это происходит и что получается в результате, продемонстрируем на примере президентских избирательных кампаний 1996 и 2000 г.г.

О выборах президента в 1996 г. чего только не говорилось и не писалось. Особенно относительно их «фантастического» итога, разительно контрастирующего с их стартом: и то, что этот итог – результат сговора олигархов, и то, что он результат новых политических технологий и мощной PR-кампании, и то, что в его основе лежит массированное использование административного ресурса, и, наконец, что имела место прямая фальсификация результатов выборов (последнее утверждение исходило, правда, только от проигравшего выборы Г. Зюганова и его штаба).

Разумеется, почти все из сказанного имело место в действительности, кроме фальсификации, представление по поводу которой не было подтверждено ни Центризбиркомом, ни в судебном порядке. Что же касается, например, договоренности между олигархами и организации финансовых потоков, применения новых политических технологий, PR-кам­паний и использования административного ресурса – все эти компоненты действительно присутствовали в избирательной кампании Б. Ельцина, как, впрочем, и в избирательной кампании Г. Зюганова и, хотя и в меньших пропорциях, в кампаниях почти всех других кандидатов.

Но при том, что все указанные компоненты действовали у Б. Ельцина более мощно и эффективно, чем у Г. Зюганова, вряд ли их можно считать решающим аргументом в пользу не только основного вклада в итог выборов кого-либо из них, но даже их интегрального воздействия на него хотя бы потому, что в ходе первых президентских выборов в России в 1990 г. неизмеримо больший перевес административного, финансового и информационного ресурсов был на стороне противников Б. Ельцина (прежде всего В. Бакатина и Н. Рыжкова, да, пожалуй, и В. Жириновского), что отнюдь не помешало ему победить с большим преимуществом.

Анализ хода второй избирательной кампании в Государственную Думу показывает наличие гораздо большего числа компонентов (по сравнению с ранее перечисленными), способствовавших тому, что казавшийся многим еще в январе и даже в марте 1996 г. невероятным итог стал историческим фактом в июне. Чтобы понять, как складывался основной вектор этой кампании, такой анализ должен носить структурно-динамический характер.

Характерной чертой избирательного процесса в России является то, что в силу сложившихся политических обстоятельств (причем сложившихся в силу стечения действия как случайных, так и глубинных факторов политического процесса), закрепленных как традиция рамочного порядка на нормативном уровне, парламентская избирательная кампания непосредственно предшествует президентской. В результате взаимосвязь между обеими кампаниями не просто приобретает закономерный характер (что неизбежно для всякой президентской республики), но и совершенно определенный формат.

В рамках этого формата выборы в Государственную думу выглядят в качестве генеральной репетиции президентских выборов, а, с другой стороны, близкая перспектива президентской кампании с самого начала ложится проекцией на выборы в Думу.

Иначе говоря, каждый мало-мальски значимый политический ли­дер с самого начала думской кампании, примеряя депутатский костюм, поневоле задумывается и о президентском фраке.

Но при этом итоги кампании в Думу фактически становятся прямым стартом президентской кампании, поскольку эти итоги, а особенно выводы, сделанные политиками (и политическим аналитиками) из этих итогов, непосредственно определяют ход последней, а могут повлиять и на их результат.

В этом смысле итоги думской кампании 1995 г., несомненно, давали кое-какие четкие представления о ходе президентской кампании, но во многих отношениях представляли собой ребус, который нужно было разгадать.

Главная загадка, на которую эта кампания не давала ответа, зак­лючалась в отсутствии образа президента. Проблема состояла в том, что общество было политически расколото, причем не только на коммунистов и некоммунистов, а по целому ряду казавшихся не очень определенными разломов, и, следовательно, образ президента в смысле предъявляемых к нему основных критериев был изрядно размыт.

Напомним, что дополнительным фактором этого раскола, помимо реакции на гайдаровские реформы (которые некоторые называли «шоком без терапии»), фантомных болей от развала СССР, остаточных явлений «мини-гражданской войны» 1993 г., стала чеченская война. По каждому из этих факторов прошла своя линия раскола, а практическое несовпадение этих линий делало проблематичной какую бы то ни было форму общественно-политической консолидации. Именно такая конфигурация об­щественно-политического спектра и явилась, на мой взгляд, одной из главных глубинных причин той исключительной многоголосицы, которая проявилась на парламентских выборах-95.

Если же говорить применительно к Б. Ельцину и президентскому курсу, то по отношению к ним в этот период выявилась не одна оппози­ция (коммунистическая) с понятной мотивацией, но и отдельно патриотическая (с антизападной и одновременно антиэсэнговской почти по всем параметрам СНГ мотивацией), отдельно демократическая (с мотивацией противодействия президентскому курсу в отношении Чечни), отдельно менее внятная, но присутствующая в центристском спектре (по государственнической, хозяйственнической, местнической, национально-конфессиональной, контрреформистской и другим разнонаправленным мотивациям). К этому, для полноты картины, следует добавить, однако, что практически на каждую оппозицию находилась, как правило, своя контроппозиция, вносившая вклад в общую палитру. Так, среди демократов были те, кто противостоял курсу ДВР и «Яблока» против войны в Чечне, поддерживая Б. Ельцина и армию по этому вопросу. Среди коммунистов помимо крайних радикалов вроде В. Ампилова, желавших «отрихтовать» Г. Зюганова, выявились не менее важные фигуры и течения противоположного направления типа ранее отколовшегося И. Рыбкина и перешедшего на президентскую сторону как раз в этот период (в 1994 г.) В. Ковалева.

Итак, образ президента был размыт. Это может показаться не совсем точным утверждением, поскольку в левой части спектра он как раз присутствовал и достаточно четко персонифицировался в лице Г. Зюганова. Но тут следует вспомнить о том, что этот образ был приемлемым только для трети активных избирателей и всего для пятой части абсолютного электората. Эта разница между активным и абсолютным электоратом в проекции президентских выборов имеет достаточно серьезный смысл. Дело в том, что для России является закономерностью рост активности избирателей по мере возрастания статуса выборов. Эта закономерность выявилась уже к тому времени в ходе большого массива избирательных кампаний: самый низкий уровень активности отмечается на местных выборах, он возрастает при выборах органов власти в субъектах федерации и, наконец, наивысшая активность проявляется в ходе общефедеральных выборов. Хотя выборы Президента РФ не проводились с 1991 г., вероятность дальнейшего возрастания активности от думских выборов к президентским (в силу закономерности роста статусности) представлялась достаточно высокой (косвенным подтверждением чего была общая динамика роста активности самих думских выборов в 1995 г. по сравнению с 1993 г.: инерция роста в свете близости президентской кампании имела тенденцию к сохранению, что подтверждалось также опросами общественного мнения).

В отношении КПРФ к тому времени уже выявилась обратно пропорциональная зависимость между активностью избирателей и процентом голосующих за КПРФ. Этот феномен объясняется достаточно просто: у КПРФ (и коммунистов вообще) стабильный и дисциплинированный электорат, всегда голосующий довольно активно. При возрастании активности в абсолютных числах он остается таким же стабильным. Но, поскольку в этом случае из пассива в актив переходят другие сектора электората, общий процент голосов, поданных за КПРФ (и ее кандидата в президенты), будет иметь тенденцию к снижению. По шкале, которую в этом случае можно построить, он будет находиться в пределах между 32,2% (общий процент голосов, поданных за все прокоммунис­тические объединения на выборах в Думу) и 20,6% (тот же процент, пе­ресчитанный к абсолютной активности) и, таким образом, можно выйти на точную цифру применительно к любому уровню активности.

Отметим, что эта же закономерность (обратно пропорциональная зависимость между общей активностью избирателей и процентом, получаемым коммунистами) является мощным дестимулятором их избирательной кампании в общефедеральном масштабе: они всегда сталкива­ются с проблемой – как увеличить активность голосующих за них при одновременном осознании фактора понижения активности, объективно играющего в их пользу. Оговоримся: опять же это не проблема в смысле мобилизации «чисто своего», всегда дисциплинированно голосующего электората, но она вырастает в серьезную проблему для пограничного электората, причем эта проблематичность возрастает с каждой попыткой дальнейшего продвижения этой границы.

Эту политико-технологическую проблему, стоящую перед коммунистами в каждой избирательной кампании, я обозначил как «проблему рва», который разделяет коммунистический электорат и другие электоральные сектора и который политтехнологи КПРФ раз от раза упорно пытаются преодолеть различными приемами: то союзом с аграриями, то созданием НПСР, то попыткой «хождения тремя колоннами» и т.д.

Таким образом, по итогам парламентской кампании и на самом старте президентской явно выделился один фаворит в лице Г. Зюганова, но одновременно выявились ограничители, препятствующие реализации президентских амбиций КПРФ и делающие победу компартии на них проблематичной.

С этой точки зрения, на старте кампания 1996 г. выглядела в некотором смысле противоположной кампании 1991 г.: и там, и там был один фаворит (в 1991 г. – Б. Ельцин, в 1996 г. – Г. Зюганов), и там, и там ему на старте противостояли несколько заведомо слабых соперников, но Б. Ельцин в 1991 г. обладал мощным избирательным потенциалом первого публичного политика России (и в этом смысле ему не мог противостоять ни один из соперников), не имеющего видимых естественных ограничителей (кроме трудно просчитываемого тогда ретроградного меньшинства), а Г. Зюганов в 1996 г. шел на выборы с довольно жестко ограниченным электоральным потенциалом, причем естественные ограничители существенно проблематизировали для него возможности расширения электоральных границ.

Г. Зюганов и неизвестный соперник – так стояла проблема в январе 1996 г. как главный вопрос президентских выборов. Это не оговорка: соперник, а не соперники, поскольку плюрализм президентских выборов в 1996 г., в отличие от 1991 г., был уже жестко детерминирован в пределе бинарной моделью не только законодательством (закон предусматривал двухтуровые выборы, т.е. в конечном итоге модель вы­боров между двумя кандидатами), не только авторитарной логикой самого механизма президентской власти в России, но и логикой политического процесса: поскольку в ходе парламентских выборов произошел резкий крен в сторону одного, коммунистического полюса политическо­го спектра (при том, что этот знак очень четко установочно представлен как его адептами, так и его противниками), с почти неминуемой логикой противоборства ему должен противостоять кандидат, интегрально вбирающий в себя качества противоположного полюса.

Проблема, однако, заключалась в том, что противоположный знак отсутствовал, точнее он был никак не персонифицирован.

Политико-технологическая проблема, стоявшая в свою очередь за указанной потребностью в персонификации, была связана неизведанным ранее в России аспектом последовательности политического процесса в плане технологии перехода от мультиполярной модели избирательного процесса (модели выборов в Госдуму) к бинарной его модели в ходе президентских выборов, и если для коммунистов этот вопрос решался автоматически (правда, это же решение влекло для них ряд неразрешимых политических проблем), для остальных сегментов политического спектра он мог быть решен путем создания большой коалиции, причем коалиции, с самого начала персонифицированной единым лидером, способным интегрировать, если не все, то, по крайней мере, наиболее существенные черты и течения этого спектра.

Понимание четырехсекторности (а не хаотичности, как полагали многие) всего электорального спектра и, соответственно, трехсекторного характера некоммунистического электората существенно сужало границы этих поисков, что было весьма немаловажно с учетом фактора времени.

Следующая логическая последовательность в этих поисках выводила на то, что подвижность границы между двумя электоральными потоками – демократическим и центристским, – за которыми стояла и подвижность идейно-психологической и идейно-политической границ между ними, делает вероятность коалиции между данными потоками наибольшей. А такая коалиция дала бы возможность объединить в пределе уже 39,5% существующего электората, а с прибавкой «неполити­ческой его части» даже 43,5%, что сразу бы выводило такую коалицию на преимущественные динамические позиции по сравнению с коммунистическим кандидатом. (Вот где сразу же прослеживается взаимосвязь между структурой и динамикой, причем следует отметить, что и фактор активности при таком альянсе мог решаться достаточно органично: рост активности по шкале соответствовал бы росту процента голосов, поданных за коалицию.) Проблема снова упиралась в фактор персонификации такого союза.

Надо сказать, что проблема эта стала очевидной для многих аналитиков и политических лидеров (хотя далеко не все из них четко просматривали структуру электорального потенциала, но большинство уви­дело суть проблемы), поэтому январь и отчасти февраль 1996 г. были отмечены поисками единого лидера. Основные фигуры, которые обсуждались при этом лидерами и аналитиками демократов и центристов, – В. Черномырдин, Г. Явлинский и Б. Немцов.

Однако здесь-то как раз и сказалась недостаточная глубина видения проблемы этими лидерами и аналитиками. Дело было не в личных качествах кандидатов, например в недостаточной харизматичности В. Черномырдина, упертости и сектантстве Г. Явлинского и пр., хотя эти качества, конечно же, играли свою роль в технологии решения вопроса, но все же подсобную, а не кардинальную. В конце концов, если бы все дело было в личных качествах, проблему можно было бы как раз довольно легко решить за счет фигуры Б. Немцова (который обладал большей харизмой и рейтингом, чем В. Черномырдин и был лишен явных недостатков Г. Явлинского), но, увы, она на этом уровне не решалась. И не случайно, ибо суть ее состояла в другом.

Ранее достаточно наглядно показаны структурные проблемы НДР и «Яблока» в своих электоральных потоках. Главное зак­лючалось в том, что ни НДР, персонифицированное В. Черномырдиным, ни «Яблоко», возглавляемое Г. Явлинским, не только не доминировали, но и не контролировали половины соответствующего электората. Поэтому, не будучи в состоянии объединить свой электоральный поток, каждый из них встретил бы возрастающее «сопротивление материала» при любой попытке расширить его границу. Этот электоральный «сопромат» и был главным ограничителем, ставшим практически непреодолимым препятствием на их пути к лидерству.

Эта проблема еще более возрастала, если учесть фактор патриотического электората. А этот фактор нельзя было не учитывать при суммарном прогностическом расчете его бинарной модели, поскольку предел в 43,5% является явно недостаточным для стратегии победы на президентских выборах. Но в этом расчете оказывалась достаточной прибавка в треть патриотического электората – 6,5% (+43,5% = 50%).

А такая стратегия была бы просто немыслимой в расчете как на Г. Явлинского, так и на В. Черномырдина.

Что касается Б. Немцова, то, при всех своих положительных факторах, в плане стратегии президентских выборов он структурно-техно­логически выглядел лишь улучшенной моделью Г. Явлинского: объединить весь демократический электорат он, несомненно бы, смог. Взять часть центристского электората – тоже. Не только часть, поскольку в региональной составляющей (существенной для центристского электората) он неминуемо встретил бы растущее сопротивление со стороны соперников и конкурентов из других регионов. Если рассмотреть это в динамической проекции избирательного процесса, мы увидели бы динамику затухающей кривой, причем низшая точка затухания, скорее всего, пришлась бы как раз на момент выборов. В лучшем случае стартовые возможности Б. Немцова оказались бы в пределах 25–30% (учитывая практически полную невозможность реализовать какую-то часть патриотического электората) – слишком мало для старта с перспективой дальнейшей негативной динамики.