Все это делало вероятностное прогнозирование по движению электоральных потоков достаточно достоверным даже без учета рейтингов, что и дало возможность сделать самостоятельный прогноз итогов выборов по этой методике уже в конце октября – начале ноября 1999 г.
В обосновании такого прогноза лежали следующие факторы:
Классификация участников финальной стадии избирательного процесса показывала устойчивость четырех основных избирательных ниш и, стало быть, соответствующей им конфигурации электоральных потоков.
В период, предшествовавший финальному этапу избирательной кампании, произошел «сброс» всех потенциально сильных конкурентов лидирующих объединений, которые могли бы существенно изменить внутринишевое или даже межнишевое пространство: «Вся Россия» объединилась с «Отечеством», лидирующая группа «Голоса России» была рассыпана между ОВР, СПС, а впоследствии частично и «Единством»ii, имевший в начале года довольно серьезный потенциал единый социал-демократический проект развалился на маргинальные группы и т.д. В результате к октябрю четко обозначилась лидирующая группа участников выборов, имеющая значительный отрыв от аутсайдеров, преодолеть который было практически невозможно.
Критерии, по которым, без всякой оглядки на рейтинги, можно было легко отделить лидеров от аутсайдеров, следующие:
наличие первоначального избирательного потенциала;
наличие нишевого пространства и возможность занять в нем доминирующее положение;
обладание организационным, административным, финансовым, информационно-коммуникативным и другими ресурсами;
уровень и качество внутринишевой конкуренции.
Эти четыре критерия в принципе оказались вполне достаточными для того, чтобы практически без ошибки определить те шесть объединений (блоков), которые пройдут в Государственную думу. Чтобы разъяснить данное положение, рассмотрим более подробно каждого из этих фигурантов с позиций перечисленных критериев.
Начальным избирательным потенциалом (количеством голосов, полученных на предыдущих парламентских выборах) обладали четыре объединения: КПРФ (22,3%), «Блок Жириновского» (ЛДПР) (11%), НДР (10,1%) и «Яблоко» (6,9%). С позиций этого критерия все они обладали изрядной форой перед другими участниками выборов, если рассматривать этот потенциал как нечто статичное.
Вместе с тем, если соотнести потенциал с другими критериями, прослеживалась тенденция к его снижению практически у всех этих объединений.
Наиболее далеко от критической зоны находилась КПРФ за счет: а) наличия самого крупного исходного нишевого пространства и возможности сохранения в нем доминирующего места (все возможные конкуренты резко отставали от нее в «знаке влияния» на электорат); б) обладания практически всем комплексом ресурсов (кроме властного).
Что касается «Блока Жириновского» и «Яблока», они находились в критической зоне, однако факторы нишевого пространства (изначальная ниша патриотов – около 20%, демократов – около 16%), малое число конкурентов и слабость подавляющего большинства из них (кроме СПС и «Яблока»), а также наличие сильных организационного, финансового и информационно-коммуникативного ресурсов (плюс политического ресурса С. Степашина у «Яблока») давали им достаточно шансов на успех.
Причины маргинализации НДР лежат, прежде всего, в ресурсной сфере – резком снижении властного и административного ресурсов (политическая маргинализация В. Черномырдина), неразработанности оргресурса, следствием чего стало падение уровня финансовой и информационно-коммуникативной насыщенности движения. Эти факторы способствовали утрате НДР центристской мотивации и смещения его в другую (демократическую) нишу, что сделало эффект маргинализации обвальным, так как вело к «тактильной растерянности» его избирателей. Провал проекта «большой правой коалиции» довершил этот эффект: было ясно, что потенциал НДР «сдулся» до 1–3%, причем динамика «сдувания» говорила о том, что реальная цифра полученных голосов будет скорее ближе к первой цифре, чем ко второй.
Отмеченная уже в 1995 г. стабильность избирательных ниш, подтверждавшаяся характером движения по ним избирательных потоков в 1999 г., а также вытекающая из этого другая закономерность – уровень внутринишевой конкуренции гораздо выше уровня межнишевой, более того, последняя практически отсутствует (избиратель априорно определился в наклеечно-идеологическом выборе, реально он выбирает между политическим товаром одного порядка: коммунистически ориентированный выберет между КПРФ и КТРСС, но никогда между КПРФ и СПС и, наоборот, демократический – между СПС и «Яблоком», но никогда – между «Блоком Жириновского» и «Русским делом» и т.д.) – давали достаточные основания для того, чтобы с помощью вышеуказанных критериев определиться по поводу других (новых) проходных фигур последней думской кампании.
Такой проходной фигурой явно становился СПС. Хотя первый критерий применительно к этому новому блоку в чистом виде был недостаточен, он все же не полностью отсутствовал (суммарный балл ДВР, «Общего дела», ПЭС и других вышедших в СПС объединений по итогам 1995 г. либо вплотную подходил, либо слегка зашкаливал за 5%), причем накопление ресурсов – организационного, финансового, информационно-коммуникативного и даже административного (А. Чубайс, С. Кириенко, Б. Немцов, К. Титов и др.) – отражало положительную динамику движения потенциала. Не менее важным фактором было и наличие нишевого пространства, которое, при тенденции к снижению потенциала «Яблока» и отсутствии других значимых конкурентов давало СПС реальные шансы преодоления 5-процентного барьера.
Вполне предсказуемым выглядело прохождение в парламент обоих центристских претендентов – «Единства» и ОВР. Такой прогноз основывался на большом нишевом пространстве (около 24% по итогам 1995 г.), значительном ресурсном арсенале обоих фигурантов (за исключением оргресурса, что с лихвой компенсировалось суммарным массивом всех других ресурсов), а также полным отсутствием других конкурентов в центристской нише.
Если общий прогноз относительно количества и конкретных названий объединений был достоверным и обоснованным, то определить занимаемые ими места и процент полученных голосов оказалось гораздо сложнее, поскольку данная методика, примененная впервые к прогнозированию парламентских выборов, не содержала достаточного инструментария для этого. Логика общенишевого потенциала определяет лишь общие рамки движения электоральных потоков, однако она может показать лишь тенденцию к уменьшению или увеличению собственного потенциала объединения (блока), если такой потенциал первоначально имеется, опираясь на описанные критерии. Еще более сложной выглядит ситуация применительно к новым субъектам избирательного процесса, каковыми являлись «Единство» и ОВР, причем в отличие от СПС, они не имели сколь-нибудь значимого исходного потенциала своих составных частей.
Косвенным показателем в этом отношении была динамика рейтингов ведущих партий, общественно-политических движений и блоков, показывавшая в течение первых 7–8 месяцев 1999 г., что после суммарного сложения их рейтингов оставалась стабильная «пустота» не менее 40%, имевшая при этом тенденцию к увеличению и возрастанию.
Некоторые аналитики оценивали эту часть электората как «протестную», другие как неопределившуюся. В качестве рабочей гипотезы годилось и то, и другое, однако последующее развитие электорального процесса совершенно не подтвердило предположения о «протестности»: голосовавших «против всех» в декабре 1999 г. было всего 3,3%iii, что даже меньше по сравнению с предыдущими выборами.
Картина становилась яснее, если сравнить этот косвенный показатель с электоральным потенциалом центристской ниши (24% по итогам выборов 1995 г.), в которой образовался вакуум. При этом было очевидно, что «Отечество» (впоследствии «Отечество – Вся Россия»), активно к тому же использовавшее левоцентристскую тактику, т.е. стараясь параллельно топтаться на бюрократической части коммунистической ниши, не в состоянии заполнить этот вакуум, более того, не в состоянии заполнить даже половину центристской ниши.
Обоснованием такого подхода служило то, что «Отечество – Вся Россия» – практически в «чистом виде» олицетворение административного ресурса, оценочный потенциал которого при разложении по региональной шкале оценивается мною в пределе в 25% электората. Из них на центр приходится не менее 5% (армия и другие силовые структуры, а также структуры, связанные с исполнительной вертикалью центра), остальные 20% приходятся почти целиком на суммарный административный потенциал глав субъектов федерации, за вычетом административного потенциала местной муниципальной власти (который не поддавался точной оценке, однако, в связи со слабым уровнем ресурсной консолидации вряд ли мог иметь сколь-нибудь существенное цифровое выражение в случае, если не получил бы сильной поддержки от центра по принципу: «мэры против губернаторов», что означало бы структурную революцию внутри вертикали федерализма).
При этом блок, возглавляемый мэром Москвы, даже при условии присоединения к нему таких административных тяжеловесов как президенты Татарстана и Башкортостана, вряд ли смог бы мобилизовать более половины суммарного административного потенциала в силу конкуренции (если не сказать – вражды) между Москвой и большинством регионов. При этом для губернаторов было достаточно лишь «отпустить» свой административный потенциал, чтобы массовый избиратель проголосовал против «москалей». Появление в руководстве блока Е. Примакова в этом отношении ровным счетом ничего не прибавляло, поскольку его политический ресурс практически утратился после потери власти.
С учетом перечисленных факторов, сделанный прогноз относительно того, что предельные параметры электорального потенциала ОВР будут составлять 9–10%, представлялся достаточно реалистичным.
За вычетом этих 9–10% в центристской нише оставался «вакуум» минимум в 14–15% (если формально судить по потенциалу уровня 1995 г.) Фактически он был еще выше, если считать, что из своих 8–9% ОВР забирало 2–3% из коммунистической ниши в силу смежности идейно-организационных посылок, методов работы и информационно-пропагандистских установок с КПРФ, а также оттягивания административного ресурса, что и давало в итоге указанную электоральную проекцию. Тем самым потенциальный «вакуум» в центристской нише оказывался еще больше и мог достигать значения в 16–18%. Причем до самой финальной стадии избирательной кампании эта лакуна не была заполнена ни одним избирательным объединением или блоком, хотя, как известно, пустот в политике, как и в природе, не бывает.
Между тем, среди значительной части населения нарастала тревога в связи с ослаблением президентской власти, которая не только нормативно (и в силу конституционной модели, и в силу политической традиции, и в силу ценностных установок политической культуры), но и в рамках политической психологии является стержнем всей политической системы постсоветской России.
Именно в связи с этим едва заметные тенденции к усилению вертикали центральной власти давали последовательно резкий всплеск рейтинговой кривой лидеров, с которыми связывались ожидания восстановления «естественного» места президентской власти (Е. Примаков, С. Степашин). Поэтому уже в июне–июле эта «президентская» проекция проявляла себя как закономерность движения электорального поля. Причем в описываемых обстоятельствах позитивную электоральную реакцию на тенденцию к усилению президентской власти было бы вряд ли верно описывать в терминах «конформизма», тоски по «сильной руке» (и вообще в рамках шкалы «F» Теодора Адорно), хотя бы потому, что ее вектор действовал в рамках конституционного поля и его направление было отчетливо центристским, а не крайним.
Нападение чеченских и международных террористов на Дагестан и последовавшие затем взрывы в Буйнакске, Москве и Волгодонске лишь катализировали эту тенденцию.
Появление В. Путина и его адекватная линия политического поведения в этих обстоятельствах фактически сцементировали президентскую проекцию на этот центристский электоральный потенциал.
В этом смысле занятие этого поля «Единством» как центристским, пропрезидентским движением вовсе не выглядит некоей случайностью или чистой находкой изощренных политтехнологов и кукловодов, как пытались представить этот феномен некоторые политические аналитики.
Каким бы незрелым в плане идеологии, организационных начал, человеческого материала ни был этот политический продукт, на какую бы скорую руку он ни создавался, он стал закономерным отражением обозначенной президентской проекции на то электоральное поле, которое было не просто готово к нему, а с нетерпением и тревогой ожидало его появления. При этом и личность лидера единства С. Шойгу, и вся первая тройка, и государственническая символика в слоганах и фразеологии стали достаточным идеологически сигналом, обеспечившим успех движения, а поддержка его В. Путиным, уже набравшим к тому времени достаточное политическое влияние, стала дополнительным стимулом «медвежьей» экспансии в стартовый период кампании.
В известной мере это был повтор «эффекта Жириновского» 1993 г. – такой повтор, который также свидетельствует о закономерностях избирательных кампаний в России, как с точки зрения успешной реализации избирательного потенциала, так и с точки зрения динамики самой кампании.
Итоги думских выборов 1999 г. стали неожиданными разве что для очень закоренелых любителей подобных «неожиданностей». Прежде всего, они подтвердили в третий раз стабильный характер четырехсекторной модели российского электората, продемонстрировав при этом, что его избирательная активность уменьшилась незначительно (–2,88% по сравнению с 1995 г., что не является существенным изменением в пересчете на все электоральное поле, будучи в то же время значительно выше, чем в 1993 г.)
Одним из самых больших сюрпризов выборов на самом деле стало существенное, почти четырехкратное уменьшение дисперсности (13,36% по сравнению с 49,67% в 1995 г.).
Однако эта неожиданность вполне вписывалась в логику избирательной кампании. Во-первых, значительное сокращение числа субъектов (с 45 до 28) избирательной кампании сужало поле «тактильности» и, соответственно, расширяло возможности рационального выбора. Во-вторых, резкое разделение мажоритарных и миноритарных субъектов кампании усиливало этот эффект, еще более расширяя возможности рационального выбора. И все же избиратель проголосовал еще более рационально, чем ожидалось, консолидированно отдав голоса лидерам общественных предпочтений. Все это вместе и дало не вполне предсказывавшийся, но закономерный результат репрезентативности: суммарное количество голосов, поданных за партии и блоки, прошедшие в Думу, составило 81,39% активного электората, что придает ей практически абсолютную легитимность (4/5 голосов – абсолютный показатель вотума доверия, причем даже в пересчете на абсолютный электорат он составил более 50%).
Одним из интересных и требующих дальнейшего изучения феноменов стали межнишевые подвижки. Формально он противоречит логике стабильности электоральных ниш и приоритета внутринишевой конкуренции относительно межнишевой. Уже это противоречие требует более детального объяснения обозначенного феномена.
Прежде всего, обращает на себя внимание существенное (почти на 13%, т.е. более чем на 1/3) расширение центристской ниши, в результате которого она заняла ведущие (36,65%, превысив суммарный итог коммунистов в 32,22% в 1995 г. более чем на 4%), а с учетом поправочного столбца «неполитических партий» – доминирующие (более 41%) позиции в электоральном спектре. Примечательно, что в рамках этой ниши электоральный потенциал был реализован стопроцентно: дисперсность составила 0%. А суммарный реализованный потенциал фигурантов центристской ниши в 1,5 раза превысил суммарный реализованный потенциал коммунистов (КПРФ, как единственная компартия, прошедшая в Думу, получила 24,29%). При этом лидеры двух ниш практически сравнялись в результате голосования: КПРФ – 24,29%, «Единство» – 23,32%.
Вторым по значению фактором стало значительное сужение патриотической ниши, которая переместилась по своему весу с третьего на четвертое место, потеряв по сравнению с предыдущими выборами 12,6% голосов, а электорат ее лидера ЛДПР (Блока Жириновского) сократился при этом почти вдвое. Совершенно очевидное перетекание большинства патриотического электората в центристскую нишу объясняется тем, что бывшая до этого одной из основных мотивация патриотического электората – государственничество – была перехвачена и более эффективно реализована в ходе кампании обоими фигурантами центристской ниши.
Несмотря на такое «съеживание» ниши, оставшийся уровень 7% все же не дает оснований утверждать о ее полном исчезновении, тем более, что другая сильная мотивация – этнический национализм, проблематика исторической России и положения соотечественников – не только не исчерпана, но имеет возрастающий вектор. Стоит отметить и тот факт, что уровень дисперсности и в патриотической нише (чуть более 1%) – самый низкий после центристской, что свидетельствует о сохранении электорального ядра. Не факт, что это электоральное ядро именно партии В. Жириновского, хотя уровень консолидированности голосования за нее, несомненно, высокий (более 85% общего веса ниши). Скорее, он как раз является свидетельством неисчерпанности всей гаммы патриотических мотиваций в рамках центристской ниши.
Не менее примечательны те тенденции, которые были отмечены и в других электоральных секторах. Несмотря на давно ведущиеся разговоры о том, что демократы: а) полностью исчерпали себя и б) неспособны ни к какой консолидации, ни тот, ни другой аргументы не находят подтверждения в электоральной статистике. Во-первых, демократическая ниша не только показала свою стабильность, но и относительное (перемещение с 4 на 3 место) и абсолютное, пусть небольшое (0,7%), увеличение. Во-вторых, число фигурантов снизилось вдвое (с 10 до 5), что само по себе является косвенным (а в данном случае содержательно прямым: ряд фигурантов выборов 1995 г. объединились в СПС) признаком консолидации. В-третьих, прямой показатель консолидированного голосования (суммарный итог двух фигурантов, прошедших в Думу – СПС и Яблока) составил 14,45% из 16,37% общего веса ниши, соответственно, индекс консолидированного голосования – 0,88 (т.е. даже несколько выше, чем за блок Жириновского), дисперсность по нише – 1,92% (третий по незначительности абсолютный результат, причем с учетом веса ниши, в относительном значении несколько меньший, чем у патриотов: 0,12 по сравнению с 0,15).
Применительно к коммунистическому электоральному сектору обращает на себя внимание следующий факт: общий размер ниши снизился на 3%, количество субъектов в ней возросло более чем вдвое (с 4 до 9)iv и, соответственно, должна была возрасти дисперсность, а суммарное действие обоих факторов (уменьшение размеров ниши и роста дисперсности) должно было уменьшить процент голосов, поданных за КПРФ. А тем не менее, этот процент не только не уменьшился, но даже возрос (с 22,3% до 24,29%, т.е. на целых 2%).
Этот факт существенным образом вряд ли можно объяснить чем-либо иным, кроме как эффектом консолидированного голосования, который проявил себя в виде общей закономерности выборов 1999 г. по сравнению с 1995 г., но применительно к коммунистам он имеет особое значение.
Дело в том, что призрак раскола реально витал над КПРФ и созданными ею блоковыми и саттелитными структурами (НПСР, АПР и пр.) с начала 1999 г. и даже ранее, и формальный политический плюрализм, зафиксированный в коммунистической нише по итогам думских выборов, стал ничем иным как отражением этой тенденции. Так, раскол АПР стал свершившимся фактом, в результате чего часть ее электората отошла к ОВР (а также, в меньшей мере, к «Единству»). В результате раскола НСПР появились такие самостоятельные объединения как «Духовное наследие» А. Подберезкина или «Партия мира и единства» С. Умалатовой, перешел из стана саттелитов в стан конкурентов РОС («Власть народа»). Продуктом раскола самой КПРФ стало появление возглавляемого В. Илюхиным и А. Макашевым «Движения в поддержку армии» как самостоятельного избирательного объединения. Кроме того, новым фактором явилось появление как технологических продуктов, мимикризирующих под коммунистов, но реально таковыми не являвшихся (типа «Мир, труд, май»), так и социал-демократов, впервые выступивших в качестве самостоятельного элемента избирательной кампании.
Все это могло существенно распылить голоса избирателей, поддерживающих коммунистов. Этого, однако, не произошло.
Таким образом, кампанию КПРФ можно расценить как чрезвычайно эффективную в условиях реальной тенденции распыления электорального потенциала. Этот результат явился следствием мобилизации и концентрации ресурсов, прежде всего организационного ресурса, который был и остается у КПРФ наивысшим по сравнению со всеми другими избирательными объединениями. Правда, в ходе избирательной кампании 1999 г. у нее появился реальный конкурент в лице «Единства» с точки зрения не только суммарного объема ресурсов (в 1995 г. у НДР суммарных ресурсов было не меньше), но и эффективности их использования.
Однако, если подойти к итогу, полученному КПРФ, с позиций более интегральных критериев эффективности, картина будет выглядеть несколько иначе.
Таким критерием может быть критерий реализации первоначального нишевого потенциала. Так, если за первоначальный нишевой потенциал «Единства» принять суммарный потенциал центристской ниши в 1995 г. в 23,8% (что не совсем корректно, поскольку в 1999 г. его надо делить на 2-х участников – «Единство» и ОВР), его использование в размере 23,3% в 1999 г. уже является стопроцентным, если же принять во внимание фактор ОВР, соответствующее расширение ниши, это ведет к более сложным расчетам, однако ясно, что эффективность составила существенно более 100%.
Если рассмотреть эту логику применительно к КПРФ, то: 1) процент реализации первоначального нишевого потенциала, несомненно, выше, чем в 1995 г.; 2) макродинамический показатель – снижение общего потенциала ниши в 1999 г. при большем проценте голосов в пользу КПРФ скорее говорит об отрицательной, чем о положительной тенденции: КПРФ более полно завоевывает свое нишевое пространство, но само это пространство сужается быстрее, чем происходит внутринишевая экспансия, и, следовательно, вектор имеет отрицательное значение, причем на очень узком пространственном участке (сумма модулей прироста голосов КПРФ и сужения электоральной ниши составляет 5%, что практически равно незанятому КПРФ внутринишевому пространству); 3) дисперсность внутри коммунистической ниши, которая составляла 10% в 1995 г. (что в относительном значении было низшим показателем ввиду самого высокого нишевого веса коммунистического электората, но в абсолютном значении – вторым после центристского), снизилась в последней избирательной кампании вдвое, но при этом она стала наивысшим и по своему абсолютному, и по своему относительному значению показателем внутринишевой дисперсности – 5% (если не брать «маргинальные», поправочные ниши), причем этот показатель был кратно выше по сравнению со всеми остальными секторами и особенно контрастен на фоне нулевой дисперсности центристов.
Таким образом, если формально КПРФ оказалась победителем избирательной кампании по партийным спискам, а коммунистическая ниша лишь незначительно сократилась в объеме, переместившись при этом на второе место, сохраняя значительный отрыв от остальных избирательных ниш, за исключением центристской (почти 13% от демократов и более 22% от патриотов), динамические показатели говорят о серьезных структурных проблемах, стоящих перед КПРФ и коммунистами в целом.
Во-первых, положительная динамика сменилась отрицательной, хотя и не столь значительной в абсолютных показателях (сужение собственного потенциала ниши всего на 3%), однако гораздо более существенной в показателях относительных: она стала меньше на 7,4%, чем центристская ниша, в то время как в 1995 г. она была больше ее на 8,4% (т.е. кривая соотношения этих ниш приобрела почти зеркально обратный характер).
Во-вторых, практически полностью исчерпан резерв собственного роста: потенциал расширения ниши в коммунистической парадигме отсутствует, потенциал дальнейшего укрепления КПРФ за счет внутринишевых конкурентов проблематичен и, скорее всего, даже исключен.
В-третьих, структура ниши: самый высокий уровень внутринишевой конкуренции (9 фигурантов) и самый высокий уровень дисперсности свидетельствуют о резонансных тенденциях, разрушающих или, по крайней мере, деформирующих структуру ниши. Хотя уровень развития этих тенденций был заглушен более сильным эффектом консолидированного голосования, однако не настолько, чтобы их окончательно подавить, о чем как раз и свидетельствует очень высокий по меркам 1999 г. уровень дисперсности в 5%.
Не случайно при этом социал-демократия, несмотря на ничтожность полученных суммарных голосов (0,73%), была выделена нами как самостоятельный феномен. Социал-демократы в кампании 1999 г. явно просматривались как отделившийся от общедемократического движения политический фактор со своей противостоящей либерально-демократическим и консервативно-демократическим тенденциям мотивацией. Просматривалась тенденция соединения социал-демократического движения с миноритарными коммунистическими организациями социалистического и социал-демократического направления, а возможно, и с аналогичными фракциями, откалывающимися от КПРФ. Развитие этих тенденций и может фронтально деформировать коммунистическую нишу, которая при таком развороте событий может разделиться внутри на 2 сильных социалистических направления (коммунистическое и социал-демократическое), конкурирующих на одном электоральном поле. При таком развитии событий партии националистической ориентации (типа РОС и ДПА) могут сместиться в патриотическую нишу. Тем самым развитие центробежных тенденций, «подмороженных» в ходе избирательной кампании 1999 г., может вновь усилиться, став трудноостановимыми.