Материал: Труевцев К.М. Политическая система современной России

Взять хотя бы такой пример. Известно, что к концу 1993 г. в России уже насчитывались многие десятки, если не сотни политических партий и общественных движений. А в избирательной кампании приняли участие лишь 45 объединений, из которых только 13 смогли зарегистрировать федеральные списки, т.е. участвовать в самих выборах. Сам этот факт в тот период уже вызывал у многих серьезные сомнения в глубине легитимности, иначе говоря, в реальной степени репрезентативности выборов.

Ответить на этот и многие другие вопросы была призвана следу­ющая избирательная кампания. На наш взгляд, она действительно дала на это развернутый ответ.

Показателем того, что кампания 1995 г. проходила в нормальной, благоприятной для выборов политической атмосфере, является активность избирателей. В выборах на этот раз приняло участие 64,08 % абсолютного электората – почти на 10 % больше, чем в 1993 г.

Помимо благоприятного общеполитического фона (речь не о социально-экономическом фоне, являющемся предметом особо­го рассмотрения), выражавшегося в отсутствии каких бы то ни было политических ограничений на избирательную деятельность, за исключением конституционных и других нормативных запретов (впрочем, и тог­да, и сейчас весьма относительных), к примеру, на деятельность экстремистских организаций, пропаганду фашизма, национальной и социальной розни и т.п., законодательная основа выборов в этот период дава­ла практически неограниченные возможности для партий, движений и других общественных объединений реализовать свои избирательные устремления и амбиции.

Помимо конституции избирательная кампания регламентировалась двумя законами: «Об основных гарантиях избирательных прав граж­дан Российской Федерации», принятым Госдумой 26 октября 1994 г. и «О выборах депутатов Государственной Думы Российской Федерации» от 9 июня 1995 г. Не говоря уже о том, что само принятие этих актов значительно повышало эффективность легитимности выборов по сравнению с 1993 г., когда выборы регламентировались «Положением о выборах депутатов Государственной Думы», носившим временный характер (причем действие Конституции РСФСР в тот период было уже приостановлено, а новая Конституция РФ принималась лишь в день выборов), эти два закона предоставляли право участия в избирательной кампании практически любому общественному объединению, если его устав преду­сматривал участие в выборах в органы государственной власти и был за­регистрирован Минюстом не позднее, чем за шесть месяцев до объявления выборов.

Надо сказать, что граждане и их объединения практически исчерпывающе воспользовались этим правом. На 17 июня (т.е. ровно за 6 месяцев до выборов) Минюст зарегистрировал 273 субъекта избирательной кампании (258 общественных объединений и 15 профсоюзов). Не менее примечательной чертой нормативной базы этой избирательной кампании было то, что указанные законодательные акты (в особенности Закон о вы­борах 1995 г.) предоставляли также и практически неограниченные возможности создания избирательных блоков, включая надблоковое или су­перблоковое строительство (т.е. объединение двух и более блоков в новый единый избирательный блок).

Такая конфигурация избирательного процесса в принципе нацеливала мелкие, не имеющие реальных шансов избирательные объединения на поиск механизмов встраивания в более крупные избирательные союзы, и многие не преминули воспользоваться такой возможностью. В ходе избирательной кампании, которая в 1995 г. была все же достаточно скоротечной (всего 6 месяцев со времени регистрации в Минюсте), произошел довольно быстрый и активный процесс складывания блоков, в результате которого ко времени регистрации в Центризбиркоме собранных подписей избирателей остался всего 51 субъект избирательной кампании, из которых лишь 8 было отсеяно Центризбиркомом (главным образом по причине недобора подписей), а на финишную прямую вышли 43 (в том числе 25 объединений и 18 блоков).

Таким образом, отметим, что соотношение между числом субъектов избирательной кампании на ее старте (регистрация Минюстом) и на финишной прямой – более чем 6:1 (273:43). Причем главным каналом этого кратного уменьшения числа объединений был не отсев, а именно блокирование.

Несмотря на всю эфемерность большинства сложившихся блоков, сильный элемент политического бизнеса в ходе этого процесса, это был уникальный, чрезвычайно интенсивный и полезный опыт, охвативший в ряде случаев всю глубину субъектов федерации и оказавший огромное влияние на весь дальнейший ход партийного строительства в России.

Достаточно сказать, что именно в ходе этой избирательной кампании ряд партий и общественных объединений, в том числе и не прошедших в Государственную думу, обрел постоянные структуры более чем в половине субъектов федерации, что позволило им закрепиться в качестве общероссийских организаций и субъектов избирательного права.

В ходе избирательной кампании 1995 г. право граждан и избирательных объединений на то, чтобы избираться в Государственную думу, получило максимальную реализацию не только по сравнению с пре­дыдущей, но и с последующей избирательной кампанией. Вместе с тем, видимым парадоксом этой кампании стало то, что выявилось прямое противоречие между правом избираться и правом быть избранным: первое выступило и в качестве ограничителя, и в качестве прямой противоположности второго.

В сущности, здесь вступило в действие довольно простое арифметическое правило. Естественными реальными ограничителями при выборах в Думу выступают количество мест и 5-процентный барьер. При этом общее количество мест, разумеется, играет роль, однако закон дает фиксированное количество, которое в данном случае просто следует принять за 100%. Соотношение 100:5=20 показывает, что оптимальное число баллотирующихся в Думу объединений должно находиться в пределах 20, поскольку только в этом случае все они имеют реальные стартовые шансы прохождения в парламент. Чем больше будет отклонение в сторону увеличения от оптимального числа, тем меньшее количество участвующих в выборах объединений имеет шанс выиграть выборы. И наоборот, если по мере уменьшения стартового числа от оптимума количество реальных претендентов возрастает. К примеру, если в 1993 г. в выборах участвовали 13 объединений, то стартовые шансы каждого были равны 100:13=7,67%, а в 1995 г. 100:43=2,09%. При этом существенно, что в первом случае шансы в полтора раза выше 5-процентного барьера, во втором – в два с половиной раза меньше. Иначе говоря, имеет место обратно пропорциональная зависимость между количеством объединений, выходящих на финиш избирательной кампании, и количеством объединений, проходящих в Думу.

Однако это лишь часть проблем, связанных с избыточным количеством объединений, баллотирующихся в парламент. Следствием этой обратно пропорциональной зависимости становится увеличение процента дисперсности голосов избирателей, понимаемой как рассеяние, т.е. распределение значительного числа голосов между мелкими объединениями, не прошедшими в Думу.

С этой точки зрения итогами выборов 1995 г. стало не только то, что из 43 объединений и блоков, участвовавших в выборах, осталось всего 4, т.е. менее 0,1 их общего числа, но и то, что избранные в Думу партии и движения в сумме набрали лишь 50,33% голосов участвующих в голосовании (практически ровно половину), а применительно к абсолютному электорату – 32,35%.

Таким образом, вновь, хотя и по иным причинам, чем в 1993 г., возникла проблема репрезентативности итогов выборов.

Именно с этой проблемой во многом связана та волна разочарования в основах демократии, которая охватила значительную часть общества, причем независимо от политических симпатий и антипатий, сразу после выборов в Думу. Не только сторонники демократов или патриотов, но и многие сторонники КПРФ, несмотря на явный успех последней на выборах (а особенно сторонники недобравших трудоросов и аграриев) испытывали ощущение, что результаты их волеизъявления существенно искажены. Не меньшее разочарование испытывала и значительная часть центристского электората, а это уже показатель ощущения политической нестабильности.

Именно выборы 1995 г. породили наибольшее количество спекуляций по поводу хаотичности голосования и непредсказуемости электората. Более того, стабильность «неправильного» голосования (за ЛДПР в 1993 г., за КПРФ в 1995 г.) породила у ряда либеральных политиков у нас и за рубежом стойкую убежденность в бесперспективности прогнозирования выборов в России и предсказания по поводу неизбежности скорого «коммунистического реванша».

Более детальный и глубокий анализ итогов выборов 1995 г., однако, давал совершенно иную картину, чем это виделось на основании результатов прохождения четырех объединений в Думу и соотношения результатов, полученных каждым из этих объединений.

Несомненно, огромный выбор, перед которым был поставлен избиратель, вызвал у него естественное состояние растерянности, подобное тому, которое испытывал советский покупатель, оказавшийся после пустых полок родных магазинов в закордонном супермаркете. Такого разнообразия оттенков политических течений ранее никогда и близко не было в нашем реальном избирательном спектре: предложение впервые с перехлестом превысило спрос. Массированная пропаганда, обру­шившаяся с экранов телевизоров и из других средств коммуникации, только смазывала общую картину, а когда избиратель оказывался один на один с «простыней» из 43 названий, многие из которых не сразу и прочтешь до конца, растерянность его была действительно вполне объяснима.

Тем не менее, в таких условиях, когда анализируешь итоговую таблицу голосования чуть более внимательно, постепенно начинаешь удивляться уже другому: тому, что избиратель в своей массе все-таки начал ориентироваться в этом многообразии.

Первое свидетельство этому – что объединения и блоки, за каждое из которых было подано ничтожное количество голосов (менее 1%), составляли 26, т.е. более половины. А это – уже отбор. (Другое дело, что общая сумма голосов, поданных за такие объединения, превысила избирательный барьер.)

Второе свидетельство – число объединений и блоков, немного недобравших голосов (более 4% или чуть менее), равно шести. А это – тоже довольно осознанный выбор.

Дальнейший анализ показывает еще более интересную вещь: при той дани, которая все же принесена избирателем всей палитре политических (и условно-политических) оттенков избирательного спектра, итоги голосования как бы сами собой группируются в крупные избирательные потоки, повторяющие в совокупности общую картину голосования, которая имела место и в 1993 г.

При этом анализе оказалось, что весь массив из 43 субъектов избирательной кампании поддается довольно четкой группировке по четырем основным наклейкам: «коммунисты», «патриоты», «центристы» и «демократы». Для большей строгости анализа и четкости результата при осуществлении этой группировки нами была введена дополнительная, поправочная графа – «неполитически ориентированные организации», куда был отнесен ряд объединений и блоков – от «Партии любителей пива» до «Жилищно-коммунального хозяйства». При желании, впрочем, некоторые из них (например тот же Жилкоммунхоз, «Кедр» и т.д.) можно было бы отнести, по российским условиям, к «центристам», однако в любом случае это не столь существенно, поскольку суммарный балл всех восьми субъектов поправочного столбца был равен 3,93%, что существенно ниже избирательного барьера, причем единственно значимым из этих объединений можно считать «Кедр», набравший 1,39%, все остальные оказались далеко от уровня 1%.

Что касается всех остальных субъектов избирательной кампании, они закономерно группируются в рамках четырех основных избирательных потоков, поскольку их по ряду критериев достаточно трудно перенести в иной столбец. Причем главным критерием является то, что избиратель практически безошибочно голосовал, таким образом, руководствуясь внутренними установками. Поэтому эти избирательные потоки и четыре ниши, которые они образовали, можно рассматривать так­же как макромодели электорального поведения. К примеру, голосуя за движение «Власть народу», во главе которого был Николай Рыжков, или за ампиловскую «Трудовую Россию», избиратель четко позициони­ровал себя как коммунистически ориентированного, отдавая голос за «Державу» или КРО – как патриота, за «Вперед Россию» или ФДД, ПЭК – как демократа, за Блок Ивана Рыбкина, «Стабильную Россию» или «Поколение рубежа» – как центриста. При этом, группируя эти субъекты кампании в четыре столбца, мы сознательно избегали содержательных характеристик (анализа программ, слоганов и т.п.), имитируя поведение избирателя и ориентируясь так же, как и он, установочно, по наклейкам (в крайнем случае по тем же наклейкам, закрепленным не за объединением, а за лидером, например: Н. Харитонов – коммунист, И. Рыбкин и Тихонов–Туполев–Тихонов – центристы, Говорухин – патриот, И. Хакамада и Памфилова–Гуров–Лысенко – демократы). При такой группировке поправки могут носить лишь ничтожный характер и относиться, как уже сказано выше, лишь к центристам.

Итак, выборы 1995 г. показали устойчивость четырехсекторной структуры общефедерального электората, сложившегося уже в 1993 г., однако в соотношении веса избирательных потоков произошли кардинальные изменения по сравнению с предыдущей кампанией.

Первое место заняли «коммунисты», за которых в сумме проголосовали 32,22% активных избирателей. На второе место выдвинулись «центристы», получившие 23,8% (к которым можно добавить еще не менее 2% из поправочного столбца), лишь на третьем месте оказались «пат­риоты» (19,63%), а «демократы» были оттеснены и вовсе на последнее (15,72%). При более чем двойном разрыве между первым и четвертым избирательными потоками каждый из секторов электората, тем не менее, составлял достаточно весомую его часть, чтобы пренебречь хотя бы одним из них.

Выдвижение коммунистов на первое место с большим отрывом, которое еще больше оттенялось тем, как это отразилось на реальном раскладе мест в Думе (двойной отрыв КПРФ от ближайшего соперника, дополнительный «приз», получаемый за счет пропорциональной системы плюс значительное число депутатов, прошедших по мажоритарным округам), давал им значительный заряд оптимизма, если не сказать эйфории.

Вместе с тем нельзя не обратить внимание на феномен российс­кого центризма, выдвинувшегося в сумме на вторые роли в электоральном спектре. Другое дело, что на итоговой пропорциональной картине это не выступало с той очевидностью, поскольку единственное центристское объединение (НДР) заняло лишь третье место (10%), однако в общедумском раскладе центристы как бы взяли реванш за это, существенно прибавив число депутатов-одномандатников и создав два депутатских объединения (фра­кцию НДР и группу «Российские регионы»), составивших второй по значению блок после КПРФ и ее союзников.

Выдвижение на вторые роли центристов («прагматиков», «техно­кратов», «партии власти» – если говорить об относительных синонимах, выражающих различные оттенки феномена российского центризма) яв­ляется показателем тенденции в сторону политической консолидации общества. Эта тенденция, которая в 1993 г. едва просматривалась, выг­лядит уже достаточно весомой по суммарным итогам выборов 1995 г., охватывая примерно четверть электората.

Эта политическая тенденция явно контрастировала не только с тем расколом общества, который, казалось, еще более углубился в социальной сфере по сравнению с периодом 1993 г., но и с политической поверхностью, на которой более отчетливо выделялись тенденции конфронтации, нежели ориентация на умиротворение и примирение, которую пыталась проводить и стимулировать кремлевская администрация.

В связи с этим, отталкиваясь от суммарного итога голосования за центристов (23,8%), можно констатировать не только и не столько попытки дирижизма со стороны Кремля в ходе избирательной кампании в Думу, сколько неудачность политических технологий исполнительной власти, которой удалось консолидировать лишь незначительную часть избирательного потенциала центризма (10,13% НДР).

Говоря о потенциале «патриотов», некоторые аналитики отмечали их «откат» по сравнению с 1993 г., акцентируя внимание лишь на потере В. Жириновским (ЛДПР) половины своих голосов в 1995 г. Суммарный итог патриотических объединений (19,63%), однако, заставляет прийти к иным выводам. Реальная суммарная потеря свелась всего к 3,27% и, таким образом, следует говорить о потере динамики, но не реального веса. Другое дело, что в 1995 г. у ЛДПР на ее поле появились достаточно сильные конкуренты: КРО (4,31%), «Держава» (2,57%) и даже Блок Говорухина (0,99%), что поставило избирателя перед реальным выбором между патриотическими объединениями, и достаточно многие проголосовали при этом не в пользу шоковой буффонады В. Жириновского, предпочтя двух боевых генералов (А. Лебедя и А. Руцкого) или харизматического актера (С. Говорухина).

Еще одно наблюдение, которое далеко не всем казалось очевидным при непосредственном анализе выборов 1995 г., относительно патриотического спектра: стратегическая неудача КПРФ с консолидацией патриотического электората под своими знаменами. В отличие от 1993 г., когда союз ЛДПР с коммунистами казался достаточно прочным (при­чем ряд своих активистов коммунисты провели по списку ЛДПР), в 1995 г., когда проект НПСР (как стратегическая линия с прицелом не только на парламентские, но и на президентские выборы) представлялся многим практически реализованным, на деле трещина между коммунистами и патриотами стала незримо расширяться, при этом реально она прошла внутри патриотического спектра (потерянные патриотами и приобретенные коммунистами 3%), причем по эффекту самоопределения патриотов пошел процесс отторжения их большинства от временного союза с коммунистами.

В свете этой тенденции стало возможным, в том числе, присутствие кремлевских игроков на патриотическом поле. Во всяком случае, такое явление, как Конгресс русских общин с такими фигурами, как В. Скоков, Д. Рогозин и даже А. Лебедь можно с самого начала рассматривать хотя бы отчасти как продукт кремлевских политических технологий.

Таким образом, с одной стороны, собственный электоральный по­тенциал коммунистов значительно (почти в полтора раза) расширился, но реальное поле для союзов (не только стратегических, но и тактических) фактически сузилось, поскольку союз с патриотами, по крайней мере, с главным вектором их динамического развития, становился все более проблематичным.

Наиболее потерявшими в результате выборов 1995 г. были демократы – их электоральный вес снизился почти на половину (на 13%). Куда делись эти голоса?

Если сложить демократический и центристский электорат, получим 39,5% (а с учетом поправочного столбца 43,4%); можно с очевидностью обнаружить, что практически произошел обмен весовыми долями между этими секторами. Это достаточно естественный процесс, если учи­тывать, что значительная часть голосовавших за «Выбор России» в 1993 г. ориентировалась на него как на «партию власти». Для сравнения: «Выбор России» в 1993 г. – 15,51%, его наследница ДВР в 1995 г. – 3,86% (минус почти 12%, а все демократы в сумме потеряли 13%).

Отсюда видно, что граница между демократами и центристами и в 1993 г., и в 1995 г. была весьма подвижной, что, с одной стороны, обеспечивало возможность перетекания электората (причем достаточно закономерно именно в сторону центризма), а с другой, свидетельствовало о близости электоральных потоков и, следовательно, об объективной возможности консолидации и союза между ними в случае возникновения насущной политической потребности такого союза.

Анализ итогов выборов 1995 г., таким образом, показывал не только соотношение между электоральными потоками, происшедшие политические подвижки, их динамику и тенденции, но и возможность или проблематичность объединения тех или иных из них. Иначе говоря, итоги парламентской кампании позволяли говорить о тенденциях и направлении предстоящей президентской кампании.

Не менее интересная картина, например, складывалась и внутри самих электоральных потоков. Мы констатировали, что в каждом из них выделился явный лидер, который и стал единственным объединением, преодолевшим 5-процент­ный барьер и, соответственно, прошедшим в Думу: от «коммунистов» – КПРФ (22,3%), от «патриотов» – ЛДПР (11%), от «центристов» – НДР (10,13%) и от «демократов» – «Яблоко (6,9%). Заметим, кстати, что каждое из объединений (в этом тоже специфика кампании 1995 г.) было жестко персонифицировано лидерами – соответственно Г. Зюгановым, В. Жириновским, В. Черномырдиным и Г. Явлинским. Казалось бы, таким образом, каждый из лидеров персонифицировал не только свое объе­динение, но и весь электоральный поток. Такой вывод действительно был сделан рядом аналитиков. Посмотрим, однако, насколько это утверждение верно.

В «коммунистическом» секторе отмечена наименьшая конкуренция – всего три объединения. При этом КПРФ занимала в нем почти строго 2/3 – 22,3% из 32,22%. Таким образом, контролируя подавляющее большинство электората, она была не только лидером, но и доминантой в своем секторе. Поэтому лидер КПРФ Г. Зюганов имел реальные стартовые возможности стать лидером всего коммунистического электората.

В «патриотическом» электоральном потоке конкуренция уже уве­личивается вдвое (6 объединений), лидерство ЛДПР очевидно (перевес по сравнению с ближайшим конкурентом КРО почти в 3 раза), однако ее доминантность уже более сомнительна (11% из 19,63%, т.е. немногим более половины). Таким образом, для В. Жириновского претензия на лидерство по отношению ко всему патриотическому электорату становилась проблематичной.

Эта проблематичность лишь возрастала в остальных двух электо­ральных нишах. В «центристской» отмечался наивысший уровень конкуренции: 15 объединений, не считая возможной прибавки за счет поправочного столбца. Но даже без этой прибавки совершенно ясно, что лидер центристов НДР ни на какую доминантность уже не мог претендовать: опережение ближайшего конкурента («Женщин России») чуть более чем в 2 раза, суммарный итог значимых конкурентов (чей балл пре­вышал 1%) – 11,45%, т.е. выше, чем у «Нашего дома – России». Но самое главное то, что доля движения В. Черномырдина в своем электоральном потоке была чуть выше 40% (с поправкой – ниже 40%) и, таким образом, ни о каком доминировании НДР в своем секторе говорить не приходилось, а следовательно, и лидерство В. Черномырдина по отношению к центристскому электорату выглядело уже не просто проблематичным, а маловероятным.

Следует отметить, говоря об НДР, что, несмотря на то, что в описаниях и комментариях в ходе кампаний и сразу по следам ее превалировали темные тона, вряд ли следует относиться к этому столь уж одно­значно. Будучи «чистым продуктом политических технологий» (как, впрочем, и ЛДПР, первоначально созданная в 1990 г. решением ПБ ЦК КПСС, а также как и большинство сформированных в 1995 г. блоков и объединений), причем «быстрым» продуктом, созданным Администрацией Президента и Правительством специально под выборы в Думу, движение, несомненно, осуществило прорыв, преодолев планку в 10%. Однако изначально в Кремле и Белом Доме при этом допустили серьезный стратегический просчет. Он заключался не в переоценке центристского избирательного потенциала, который, как мы убедились, оказался достаточно высок. Ошибка заключалась в попытке создания сразу двух объединений (пра­во- и левоцентристского) и, соответственно, в распылении сил и средств, которые помножились на общую распыленность центристского электората. В результате огромный административный и финансовый ресурс был растрачен попусту, а объективная задача консолидации центристского электората не была достигнута. В этом смысле прорыв НДР за 10-процентную черту был скорее тактическим успехом, чем неудачей второго (после ПРЕС в 1993 г.) центристского эксперимента, но недоучет или, точнее говоря, отсутствие концентрированной стратегии консолидации обернулось стратегическим провалом.