Современное состояние политической системы, однако, диктует необходимость качественно иных, системных подходов, многие из которых лежат в укреплении роли судебной власти.
Проблемы судебной власти лежат в повышении ее статусности, политической легитимности, финансовой и административной независимости. Деятельность президентской и законодательной власти лежит здесь в верном направлении, однако, она обозначила лишь начало перелома в этом отношении.
Конституционно заложены достаточные механизмы независимости судебной власти, они только нуждаются в дальнейшем развитии.
При этом статусность Конституционного и Верховного судов, а в значительной мере и Высшего арбитражного суда представляется достаточной или приближенной к таковой не только в конституционном, но и в реально функциональном аспекте. Основные проблемы заключаются в среднем и нижнем звене судебной системы. Их решение, в соответствии с намеченными мерами и принятыми в последнее время законодательными актами определит не только развитие самой судебной системы, но и послужит решению многих других комплексных проблем, в том числе проблемы взаимоотношений между гражданами и бюрократией, исполнительной властью.
Мы не случайно объединили в этой подсистеме два политических института избирательную и партийную систему в России. Как определили Г.Алмонд, а затем М.Дюверже, среди множества факторов, воздействующих на тип и характер партийной системы, определяющим являются два – тип политической культуры и характер избирательной системы.
Если по поводу типа политической культуры, возникновения и укрепления в ней основных субкультур мы уже частично говорили, будем продолжать эту тему и несколько дальше, в том числе, в связи с развитием партийной системы, то о влиянии избирательной системы и на формирование партийной системы, и на складывание электорального поля следует сказать особо.
М. Дюверже в своей фундаментальной работе «Политические партии» значительное внимание уделяет взаимовлиянию избирательной и партийной систем. На обширнейшем материале исторического развития демократий в Европе и Северной Америке (и не только их, затрагивая также авторитарные, и тоталитарные общества) классик западной партологии не только убедительно описывает воздействие этих институтов друг на друга, но и раскрывает его механизм.
Очевидно, глубинные основания становления избирательных и партийных систем лежат все же в поле политической культуры, ибо, например, в странах политической Европы не прижились ни мажоритарные избирательные системы, ни двухпартийные политические, несмотря на историческую апробацию и того, и другого. Вместе с тем, М.Дюверже выводит устойчивую тенденцию, названную некоторыми политологами «законом Дюверже»: пропорциональная избирательная система порождает многопартийность (наличие трех и более парламентских партий), в то время как мажоритарная с такой же непреложной закономерностью продуцирует двухпартийную.
При совмещении пропорциональной и мажоритарной систем образуется смешанная система. Такая система существует и в России при выборах в Государственную Думу (225 депутатов избираются по мажоритарным округам, остальные 225 по партийным спискам). Заимствуя эту систему из опыта западных демократий, законодатели руководствовались, прежде всего, упоминавшимся принципом репрезентативности. Кроме того, и та, и другая система имеет свои недостатки. Так, голосуя за личность кандидата, избиратель не всегда знал его партийную ориентацию, и уровень ошибки в этом отношении был достаточно высок, а помимо этого за таким кандидатом могли стоять неясные групповые интересы, на самом деле чуждые избирателю. Голосуя же за список, избиратель солидаризировался с той политической позицией, которой сам придерживался или которой симпатизировал. Вместе с тем, личности представителей партии, за исключением их общероссийских и региональных лидеров, как правило, были ему неизвестны. Эти недостатки взаимно уменьшались за счет смешанной системы.
Но при этом действует и еще одна закономерность, также описанная М.Дюверже, в том числе на примерах Германии: при смешанной системе факторы партогенеза действуют так же, как при пропорциональной, поскольку они активнее в процессах создания партий, чем при мажоритарной.
Это объясняется довольно просто: мажоритарная система – это система конкуренции личностей, пропорциональная – система конкуренции партий. Поэтому последняя выступает как мощнейший фактор образования партий в ходе самой избирательной компании, а, пройдя в парламент, партии образуют фракции, что является дальнейшим стимулом их укрепления, развития и сохранения.
При мажоритарной системе процесс образования партий происходит значительно медленнее, в основном в ходе парламентского процесса. В парламенте постепенно образуется правительственное большинство и оппозиция: и то и другая кристаллизуются, служа исходным моментом формирования партий на основе бинарной системы. Т.е. в итоге получается двухпартийность, но на создание ее уходят многие годы, а то и десятилетия.
Пропорциональная же система как открытая форма конкуренции никогда не произведет двухпартийности, как бы партии не укреплялись и как бы ни голосовали избиратели, партий всегда будет больше, чем две.
То же самое произошло и в России, когда была принята смешанная избирательная система. Но произошла и другая любопытная вещь: и партийный спектр и электоральное поле стали образовываться не хаотично, вопреки представлениям многих наблюдателей, в ходе первой и второй избирательных компаний в Думу, а структурировались определенным образом. Причем структура партийного спектра и структура электорального поля в целом совпадали.
Произошло это на основе уже описанных четырех основных субкультур, которые в ходе всех общефедеральных парламентских кампаний давали четырехсекторную структуру: и партии, и избиратели, распределялись стабильно по четырем наклейкам, присвоенным им журналистами: коммунистов, патриотов, демократов и центристов.
Продемонстрируем это на примерах трех думских кампаний.
Избирательная кампания 1993 года была расценена не только общественностью, но и большинством профессиональных политологов достаточно однозначно как победа В. Жириновского и его партии. С точки зрения абсолютного результата, достигнутого ЛДПР, это действительно так, причем этот результат особенно оттенялся динамикой спурта и впечатляющим отрывом от ближайших конкурентов – более 7% от ВР и более 10% от КПРФ1. Следует заметить, что и процент, набранный тогда ЛДПР, оставался абсолютным рекордом вплоть до 1999 г. (когда его побили сразу два избирательных объединения – КПРФ и «Единство»).
Более того, этот результат и сегодня целесообразно рассматривать именно таким образом и с политологической, и социологической точек зрения, как отправную точку для анализа сигнала, поданного массовым избирателем, голосовавшим за ЛДПР. Тем более, что речь шла о первых выборах в рамках нового законодательства и конституции, утвержденной референдумом, проходившим одновременно с выборами в Думу.
Следует отметить, что эта победа, однако, распространялась лишь на пропорциональную (по партийным спискам) часть выборов, и она никак не корреспондировалась с итогом выборов по мажоритарным округам, в результате которых самая крупная фракция оказалась все же не у ЛДПР, а у «Выбора России». Это дало основание развернуться первой волне критики самой системы смешанных выборов, главным мотивом которой было требование перейти целиком к мажоритарной системе, отказавшись от пропорциональной под тем предлогом, что партийная система у нас не сложилась, и поэтому избиратель якобы верно ориентируется при голосовании за конкретных кандидатов, но дезориентирован при голосовании за партийные списки. Подобные суждения хорошо выражены в получившей в тот период хождение иронической формуле «народ у нас хороший, электорат плохой».
На самом деле, несмотря на несомненно зачаточный характер (особенно на том этапе) партийной системы в России, именно голосование по партийным спискам является в наших условиях единственным объективным критерием (как с точки зрения позитивистского «праксиса», так и марксистской «практики») оценки политической ориентации населения, поскольку многофакторность и размытость мажоритарного голосования, подверженность его влиянию и прямому воздействию региональной исполнительной власти не дает (и вряд ли даст в обозримом будущем) адекватный материал для сколь-нибудь объективного анализа, сравнимого по результатам с теми выводами, которые прямо вытекают из суммарного голосования по партийным спискам. Более того, как показывают все три состоявшиеся общефедеральные кампании в Госдуму, голосование по партийным спискам является еще и мощнейшим стимулом структурирования партийной системы в условиях России.
Что же касается итогов выборов 1993 г., то их характер, шокировавший значительную часть политической элиты, отнюдь не сводился к «эффекту ЛДПР». Не менее показательным было то, что в них приняло участие всего 54,81% общего числа избирателей – беспрецедентно низкий процент за всю историю выборов в СССР и постсоветской России. Не вдаваясь в причины этого, достаточно подробно описанные в различной литературе (реакция на шоковую терапию и события сентября-октября 1993 г.), этот фактор показывает, что протестный электорат не ограничивается теми, кто голосовал за ЛДПР.
В то же время, если подробно проанализировать, как разложились голоса тех 54,81% избирателей, которые приняли участие в голосовании по партийным спискам, мы обнаружим, что они достаточно определенно выражали свои симпатии тем избирательным объединениям, которые прошли в Государственную думу.
Из 13 объединений, участвовавших в выборах, преодолели 5-процентный барьер 8, т.е. почти 2/3. За них в целом проголосовало более 87% активного электората.
В тот период еще никто не пытался позиционировать эти объединения, иначе говоря, сгруппировать их по политическим направлениям. (Впервые это было сделано по итогам выборов 1995 г.) Однако, если произвести подобную аналитическую операцию, вырисовывается весьма интересная картина: практически уже в 1993 г. весь активный электорат фактически разделился на четыре основных избирательных потока, которые с не меньшей последовательностью обнаруживаются и в ходе двух других избирательных кампаний в нижнюю палату парламента: коммунистов, патриотов, демократов и центристов.
При этом сразу следует оговориться, что принцип позиционирования как в отношении этой, так и последующих избирательных кампаний берется мною не на основе идеологических или близких к ним критериев, подразумевающих изучение избирательных программ, анализ идейно-политических текстов, лозунгов и т.д., а на основе имитации моделей электорального поведения, более конкретно: установочных наклеек, по которым ориентируется избиратель. Поэтому и принцип группирования: «коммунисты», «демократы», «патриоты», «центристы» является вовсе не содержательным, а наклеечным – взятым на основе этикеток, приклеенных СМИ. Но именно по такому принципу ориентируется массовый общефедеральный избиратель, делая соответствующие пометки в бюллетене. Например, Аграрную партию он безошибочно относит к коммунистам, Либерально-демократическую, несмотря на ее название, – к патриотам, «Выбор России» и Демократическую партию России – к демократам. И хотя реальная разница в программных установках, лозунгах и политическом поведении, к примеру, «Выбора России» и ДПР в 1993 г. была значительной (первый уже выявил тенденцию в сторону рафинированного либерализма, вторая попадала под определение «демпатриотов»), массовый избиратель все же относил оба избирательных объединения к демократическому спектру, а уже внутри него отдавал предпочтение более либеральной или более патриотической ориентации.
При таком позиционировании общая картина голосования по партийным спискам выглядит несколько иной по сравнению с общей констатацией выигрыша ЛДПР.
Суммарный процент, полученный демократами (ВР, Яблоком, ДПР), – 28,89% активного электората – выводил их в целом на первое место, а патриоты, представленные ЛДПР, оказываются на втором, причем со значительным отставанием (на 6,8%), коммунисты же (КПРФ + АПР) совсем немного отставали от патриотов, имея в сумме 20,39% (всего на 2,61% меньше, чем у ЛДПР). Центристы (ПРЕС и «Женщины России») имели в первой постсоветской Думе всего 14,86%, отставая от ближайших конкурентов – коммунистов – более чем на 5% (значимый разрыв, равный избирательному барьеру) и уступая демократам почти вдвое.
Сам по себе низкий удельный вес центризма является общепризнанным в политологии показателем политической нестабильности и глубины раскола общества. Это неудивительно для России 1993 г., только что прошедшей через эпизод вооруженного противостояния. Однако не менее знаменательно и то, что сам феномен российского центризма не просто возник в столь неподходящих, казалось бы, для него условиях, но и смог занять серьезное место в избирательном ряду – ниша почти в 15% не столь мала, чтобы можно было ее недооценивать.
Еще одно наблюдение, которое можно сделать: в силу тяготения к складыванию больших коалиций, которая имела место сразу после парламентских выборов 1993 г., выявилась тенденция к блокированию коммунистов и патриотов, с одной стороны, демократов и центристов – с другой. Если бы этой тенденции суждено было реализоваться, на уровне итога голосования по партийным спискам она бы выглядела следующим образом: правоцентристская коалиция (демократы + центристы) – 43,75%, левая (коммуно-патриотическая) – 43,27%. Такое соотношение выглядит практически патовым, однако оно реально дало бы демоцентристам преимущество в 1 голос (учитывая нечетное количество распределяемых мест) в случае, если бы количество мест распределялось априорно пропорционально по коалициям.
Еще более интересной покажется картина, если обратить внимание на исчерпывающие итоги, показанные всеми 13 объединениями, участвовавшими в выборах, включая и те, которые не прошли в Думу.
Общий процент голосов, полученный коммунистами и патриотами, при этом не изменяется, зато процент демократов достигает 32,97% (за счет 4,08% не прошедшего барьер РДДР) и, тем самым, разрыв между демократическим и патриотическим электоратом увеличивается до 10%. Растет и вес центристской ниши – до 17,04% (за счет Гражданского союза – 1,93% и объединения «Будущее России – новые имена» – 1,25%), и, таким образом, фактический разрыв между коммунистическим и центристским электоратом составил чуть более 3%. Впервые появляются и так называемые «неполитические объединения» («Кедр» и «Достоинство и милосердие»), общая доля которых в электорате составила 1,46%.
При этом суммарный демоцентристский электорат составил уже 50,01%, а с учетом поправочной графы 51,47% и, таким образом, разрыв его с коммунопатриотическим электоратом составил более 8%.
Следует отметить также, что суммарный процент, отданный за все объединения, участвовавшие в выборах, составил 84,78% голосов активного электората, или менее половины общего числа избирателей, и это был самый низкий процент, полученный избирательными объединениями, по сравнению со всеми последующими думскими кампаниями. В то же время дисперсность (суммарный процент голосов, поданных за объединения, не прошедшие в Думу) составила 8,72%, и это был самый низкий процент дисперсности за всю историю думских кампаний.
Все эти расчеты и допуски, однако, делаются не для того, чтобы рассмотреть чисто гипотетическую ситуацию, которая могла бы сложиться. Гораздо важнее увидеть в этом следующее:
относительность победы ЛДПР, которая, в конечном счете, имела больше морально-политический аспект, чем реально-политический, поскольку в общем раскладе мест в парламенте (даже без учета дальнейшей коррекции за счет итогов голосования по одномандатным округам) патриотическая составляющая в лице ЛДПР отнюдь не являлась не только доминантой, но и моделирующей частью партийно-парламентского спектра;
четырехсекторная конфигурация российского электората и российской многопартийности фактически уже сложилась, однако этот факт далеко еще не был осознан ни обществом в целом, ни самими избранными в рамках такой конфигурации парламентариями, а это не только не дало возможности реализоваться тенденциям к складыванию крупных коалиций, но и создало эффект внутрипарламентской раздробленности, что и делало нижнюю палату Федерального Собрания удобным объектом манипуляций как со стороны исполнительной власти, так и со стороны лоббистских групп;
демократическая составляющая партийного спектра, несмотря на поражение «Выбора России» от ЛДПР, оставалась самым крупным электоральным и, соответственно, парламентским сектором; разумеется, внутри нее, особенно в ВР и ДПР, имелись латентные группы, тяготеющие к центризму (в случае ДПР также – к патриотизму, а в случае «Яблока» – к социал-демократизму), однако это не меняло общего объективного положения, другое дело, что демократам не хватило должного осознания этого факта, политической воли и умения воспользоваться этим положением;
политический центризм впервые заявил о себе как о самостоятельной, имеющей реальные точки роста политической силе.
С избирательной кампанией 1995 г. общефедеральные выборы стали входить в нормальный ритм. Правда, определенный оттенок «обкаточности» избирательного процесса оставался, и он заключался хотя бы в том, что интервал между первой и второй избирательными кампаниями был всего два года вместо нормативных четырех, окончательно утвердившихся лишь в последующем. Тем не менее, и два года в условиях весьма динамично развивавшегося политического процесса оказались достаточным сроком, чтобы выяснить, какие параметры и тенденции избирательного процесса и становления многопартийности тяготеют к тому, чтобы считаться постоянными, а возможно, и закономерными, и какие существенные сдвиги происходят в этом отношении.
В период между двумя кампаниями было достаточно дискуссий по поводу того, что выборы 1993 г. далеки от того, чтобы считаться эталонными. Много говорилось и писалось, к примеру, о том, что избирательная кампания проходила под сенью только что прошедшей кровавой драмы, в условиях арестов лидеров оппозиции и чрезвычайщины, что воспрепятствовало истинному народоизъявлению или исказило его результаты. Контрдоводы, которые приводились по этому поводу, основывались на том, что чрезвычайное положение длилось слишком недолго, чтобы воспрепятствовать подготовке к выборам, лучшим доказательством чего послужила победа оппозиционной ЛДПР, а дополнительную легитимность выборам и их результатам придавало также участие в них КПРФ и АПР (и достаточно высокие результаты, полученные обоими избирательными объединениями). Немало было и взаимных упреков в подтасовках и фальсификации результатов выборов, хотя приводившаяся аргументация не была подтверждена ни на уровне Центризбиркома, ни в судебном порядке.
Вся эта полемика теперь – удел истории, но следует признать, что осадок ощущения временной близости октябрьских событий и декабрьских выборов 1993 г. оставался в общественном мнении вместе с небезосновательностью впечатления о скоропалительности избирательной кампании. Это не могло не бросать тень и на избирательную систему России в целом.