Материал: Труевцев К.М. Политическая система современной России

Еще более проблематичным оказалось положение «Яблока» в демократическом спектре. Тут дело не только в том, что его доля в суммарном проценте демократов была примерно такой же, как и у НДР в центристском. И даже не только в том, что, хотя уровень конкуренции был формально ниже (10 объединений), ее интенсивность была несомненно выше: опережение ближайшего конкурента, ДВР (3,86%), уже не носило кратного характера. Главный критерий здесь скорее содержательный.

Дело в том, что 4 из 10 объединений, фигурировавших в «демок­ратическом» потоке: ФДД, «Общее дело», Памфилова–Гуров–Лысенко, «Вперед, Россия» и по составу руководства (один частично, другие пол­ностью), и по составу активистов, и по электоральной базе были результатом фактического раскола «Выбора России» после кампании 1993 г., а их расхождения с ДВР носили скорее тактический, чем идеолого-страте­гический характер (несогласие с методами и принципами партстроительства, чеченский вопрос, отношение к Б. Ельцину и т.п.) Поэтому при иных условиях, где эти разногласия становились второстепенными, была возможна их консолидация с суммарным процентом 7,16%, т.е. чуть больше, чем у «Яблока». Но это «чуть» существенно, если учесть, что за скобками выборов оказалось историческое движение «Демокра­тическая Россия», также стоящая за этим суммарным электоратом. Все это показывало, что любые претензии «Яблока» на доминирование в демократическом электорате были не просто маловероятны, а иллюзорны, поскольку, в отличие от центристского электората, который был реально достаточно размыт и аморфен в 1995 г., демократический избиратель оказался хоть и расколот, но как раз весьма четко структурирован политически и внутренне готов к консолидации и активным действиям (что и показали последующие события). В этом смысле претензии Г. Явлинского на лидерство в своем секторе, в отличие от случая с В. Черномырдиным, наталкивались не на индифферентность, а на активное сопротивление.

Подведем некоторые итоги.

1. Кампания выборов в Государственную думу 1995 г. стала первой общефедеральной кампанией, проходившей в нормальных, а не в экстремальных условиях. Она утратила черты переходности, стала той вехой, с которой выборы вошли в регулярный ритм.

Параметры, ход и подведение итогов кампании обрели серьезный нормативный фундамент, носящий в своей основе постоянный характер.

2. Законодательные акты, определившие ход и общий характер кампании, способствовали наиболее полной реализации принципа многопартийности, стимулировали активизацию партийного строительства, создания многочисленных партий, общественно-политических объединений, коалиций и блоков. Они дали возможность реализации самых раз­личных экспериментов в области партстроительства. Богатейший опыт, накопленный в ходе этой кампании, оказал огромное воздействие на все последующие избирательные кампании как общефедерального, так и регионального масштаба, а также на местные выборы.

3. Произошла смена лидера избирательной кампании: по итогам выборов 1995 г. им стала КПРФ, вдвое переигравшая ближайшего конкурента ЛДПР. Хотя формально вторым по числу голосов, полученных за партийный список, фаворитом стала партия В. Жириновского, фактически по динамике им стала центристская НДР. Это подтвердилось как результатами голосования в одномандатных округах, в итоге чего НДР сформировала вторую по численности фракцию в Думе, так и общим весом центристского электората (лидером которого стала НДР), переместившегося на второе место и значимо (более чем на 4%) определившего патриотический сектор, хотя и еще более существенно (на 8,4%) отставшего по значимости от коммунистического. Наибольшая динамика потерь обозначилась в демократическом спектре, лидер которого «Яб­локо» финишировал с большим отставанием от остальных победителей, оказавшись вблизи опасной 5-процентной зоны.

4. Вопреки представлениям о «хаотичности» и «непредсказуе­мости» голосования избирателей, выборы продемонстрировали общую закономерность определенной ориентированности установочного электорального поведения, возникшую впервые уже в 1993 г. и повторившуюся в ходе кампании 1995 г.: голоса избирателей сложились в четыре структурированных электоральных потока, лидеры каждого из которых как раз и прошли в Думу. Наличие этих четырех потоков и образовавшихся в результате избирательных ниш дополнительно подтверждается слабой межнишевой конкуренцией (коммунистически ориентированный избиратель фактически выбирал между КПРФ, аграриями и трудороссами, но ни при каких условиях не стал бы голосовать, к примеру, за ДВР или «Яблоко», а патриотически ориентированный вряд ли отдал бы голос и за тех, и за других, менее четкая граница пролегала между демократами и центристами, но все же она была более явственно демаркирована по сравнению с 1993 г. – отсюда перетекание электората от демократов к центристам), в то время как внутринишевая конкуренция отличалась большой интенсивностью и фактически стала определяющей, особенно для демократов, центристов и патриотов, да и КПРФ в результате нее лишилась 10% голосов (в случае прибавки которых она получила бы, при условии сохранения тех же результатов для остальных, не относительное, а абсолютное большинство в Думе).

5. Именно сильная внутринишевая конкуренция, по условиям 1995 г. носившая непродуктивный, аннигиляционный характер, и произвела эффект дисперсии – непродуктивного разброса голосов среди избирательных объединений, не прошедших в Думу. В результате цент­ристы потеряли 13,7% из 23,8%, демократы 8,8% из 15,7%, патриоты 8,6% из 19,6%. Общие же потери голосов вплотную приблизились к 50% и, таким образом, все избранные в Думу объединения представляли лишь половину голосовавших на выборах или примерно треть всех избирателей страны.

Это и выглядело явным парадоксом российской демократии указанного периода: неограниченная свобода волеизъявления (помножен­ная на неограниченную свободу создавать избирательные объединения) привела к существенному искажению итоговой картины голосования.

6. Практически все или, по крайней мере, большинство политических аналитиков увидели этот парадокс, однако выводы из него и пу­ти его разрешения были предложены совершенно разные. Наиболее прямолинейный вывод касался 5-процентного барьера, отсюда требова­ние, прозвучавшее из среды недобравших фракций: его надо понизить либо устранить. Сомнительность такого требования имела отношение не столько к уже состоявшимся выборам (здесь оно вообще не выдерживало критики: после драки кулаками не машут, после игры не меняют правил), полная ликвидация барьера создала бы больше проблем, чем его наличие: как, к примеру, учитывать микроскопичные 0,06% «Меж­национального союза» или «Поколения рубежа». Если же снижать барьер, то как, и по каким критериям? Кроме того, выборы как раз высветили проблему, которую надо было решать: необходимо и дальше интенсифицировать партстроительство, одновременно повышая его качество. А 5-процентный барьер как раз способствовал этому, снижение или снятие его, напротив, затормозило бы этот процесс либо и вовсе законсервировало бы существующее состояние.

Другое требование, которое нашло поддержку в Администрации Президента и отчасти лично у Б. Ельцина, – ликвидировать смешанную систему выборов и перейти целиком к мажоритарной системе (либо изменить отношение в пользу последней в пропорции 1/3:2/3). Мотивация, которая при этом приводилась: мажоритарные выборы более точно и справедливо отражают подлинное мнение населения. Однако, не говоря уже о том, какие последствия это имело бы для партстроительства, особенно для слабых партий и движений некоммунистического спектра (ибо терялся важнейший стимул), подобное изменение могло бы оказаться динамитом, заложенным и под всю политическую систему в целом, поскольку при этом: 1) нарушался один из серьезных балансиров в выстроенной с таким трудом на нормативном уровне системе сдержек и противовесов; 2) открывался ящик Пандоры, откуда как чертик из таба­керки выскакивал ничем не ограниченный административный ресурс (а в нем преимущество далеко не за цент­ральной, а за региональной составляющей) с его разрушительным дисбалансирующим центробежным потенциалом; 3) партийная борьба делегализуется (хотя бы частично) и уходит в тень, что стало бы питательной средой для резкого усиления криминальной составляющей в партстроительстве и избирательном процессе.

7. Таким образом, реальное разрешение возникшей проблемы как на аналитическом уровне, так и на уровне политической практики состояло в двоякости оценки результатов выборов: 1) признании их несомненной репрезентативности с той точки зрения, что все объединения, прошедшие в Думу, были лидерами каждый в своей избирательной ни­ше (причем это правило действовало без исключений) и тем самым, именно они на данном этапе наиболее адекватно выражали волю совокупного избирателя в своем секторе (с разной степенью этой адекватности, о чем подробно упоминалось ранее в данной главе); 2) одновременно эта репрезентативность являлась относительной как по отношению к своему электорату, так и, в особенности, при растяжке по всей шкале; эта репрезентативность еще более уменьшалась, с поправкой на активность, применительно ко всему электорату и, таким образом, весьма сомнительными выглядели претензии любой, даже самой крупной партии или фракции на представительство большинства избирателей, а тем более, «всего народа».

8. Исходя из этой логики, бесспорным лидером и победителем являлась КПРФ (22%, контроль над электоратом в 32%). Это еще более подчеркивалось результатами в одномандатных округах. В результате собственная фракция КПРФ в Думе насчитывала 149 депутатов, контролируемая ею группа «Народовластие» и Аграрная депутатская группа – 38 и 35 соответственно, итого 222: предельно близко к большинству, но еще не большинство.

Однако, с точки зрения политической стратегии, важен и другой цифровой подсчет: 32% совокупных голосов коммунистов – это часть от активного электората, а применительно к абсолютному электорату это составляет 20,6% голосов, причем собственные голоса КПРФ составляют при этом 14,3%. Это утверждение справедливо (в соответствующих пропорциях) и к другим объединениям: ведь все четыре в сумме отражали голоса лишь трети электората.

Логика соотношения абсолютной и относительной репрезентативности опасна, когда она (и особенно одна из сторон, взятая в отрыве от общего контекста) становится предметом политических спекуляций. К примеру, с точки зрения подобной логики советская пропаганда настаивала на нелегитимности американского института президентства: практически ни один из американских президентов (по крайней мере, после Ф. Рузвельта) не был избран абсолютным большинством голосов всего электората.

Но эта логика становится важным инструментом стратегического планирования и прогнозирования применительно к избирательному процессу. Не менее важна она и как практический аргумент по отношению к попыткам узурпировать волю народа со стороны лидеров, партий, парламентских фракций или групп политической элиты.

Когда началась подготовка избирательной кампании 1999 г.? Ответ на этот вопрос не столь прост, как это может показаться, исходя из ее формальных, обозначенных законодательными актами, рамок.

Не случайно для подхода к этому ответу пришлось вводить достаточно пространную главу с объяснением перипетий и нюансов политического процесса в России в период между избирательными кампаниями: слишком размашистыми оказались колебания политического маятни­ка в этот относительно спокойный в сравнении с бурными событиями конца 1980-х – начала 1990-х гг. период российской истории.

Несомненно, все, что описывалось ранее как создание «центров силы» и их противоборства, можно рассматривать (да и рассматривалось многими впоследствии) как своеобразный PR и, конечно же, в контексте дальнейших, уложившихся в рамки избирательного процесса, событий, все это и выглядело ретроспективно как более или менее органичная часть продвижения на избирательный рынок его основного товара – избирательных объединений и блоков. И, конечно же, избирательное объединение «Отечество», а затем избирательный блок «Отечество – Вся Россия» выглядели на этом рынке в качестве одного из наиболее респектабельных его участников, и, напротив, нападки на него, особенно со сто­роны Сергея Доренко, смотрелись до неприличия черным, пиратским PR-ом. Тем не менее, практически все политическое закулисье прекрасно понимало, что за этим стоит, а для любителей к месту и не к месту поминать известное высказывание, употребленное в свое время просто как констатация явления, а вовсе не политической закономерности, что история повторяется «один раз как трагедия, а другой раз как фарс», представлялась возможность досыта насладиться фарсом, потому как трагедия собиралась-собиралась, да и не пошла. Мало того, рискну предположить, что об этих сюжетах догадывался и наш «малоискушен­ный, легко поддающийся телевизионному оболваниванию» массовый избиратель, и не потому только, что телесериалы С. Доренко успешно конкурировали в предвыборные недели с латиноамериканскими, а больше потому, что на этот раз он очень правильно проголосовал. Правильно до такой степени, что мало кто из аналитиков сильно ошибся в ходе этой кампании в своих прогнозах. Но, главное, правильно с точки зрения понимания своих интересов.

Но все же до того, как описать ход и итоги голосования, лежит некоторая необходимая дистанция. Прежде надобно попробовать понять, как линии силовые переложились в линии электоральные.

«Как», разумеется, разлагается на «каким образом», «каким путем» и «в каком порядке». На первую часть – «каким образом» – ответ, вроде бы, уже дан – посредством возвращения политического процесса в демократическое, конституционное русло. Что же касается путей и порядка уложения электоральных линий, здесь как раз и требуется анализ хода избирательной кампании.

Для того, чтобы быть полным, такой анализ предполагает расширительное толкование понятия «избирательная кампания» – начиная от дня закрытия регистрации списков в Минюсте (за год до дня выборов) и кончая моментом голосования. Мы сразу же отметим, что на день 19 де­кабря 1998 г. в Министерстве юстиции прошло регистрацию 139 общероссийских политических общественных объединенийⁱ. Среди них не было ни такой фигуры как «Отечество – Вся Россия», ни такой как «Союз правых сил», ни такой как «Единство» («Медведь»), ни такой как «Блок Жириновского», а ведь это две трети субъектов избирательного процес­са, прошедших в Думу (причем получивших 142 из 225 мест по партий­ным спискам).

Собственно, с 19 декабря 1998 г. по 24 июня 1999 г. происходила невидимая, закулисная (по-английски это называется «clandestine») часть избирательной кампании.

Практически такой период «предкампании» всегда характеризуется невидимой, но очень интенсивной работой по накапливанию и доведению структуры, собиранию ресурсов, формированию штабов и отработке стратегии кампании, включая ее характер, ритм, основные направления и этапы и т.п. Однако на этот раз на «теневой» характер этого этапа избирательного марафона ложилась дополнительная тень противоборства «центров силы», что наложило особый отпечаток на стиль и общий рисунок конфигурации политической предвыборной структуры в России.

Прежде всего, это противоборство отбрасывало тень на существующие парламентские партии, которые представлялись обществу слабо дееспособными, если не немощными структурами (что фактически подт­вердилось затем в глазах будущих избирателей провалом с импичментом). Таким образом, парламентские партии, включая КПРФ, ЛДПР, «Яблоко» и НДР, суммарно ограничивали свое влияние в этот период в пределе примерно одной третью избирательного спектра. Определенное исключение (по объясненным в предыдущей главе причинам) составля­ла КПРФ, хотя у нее всю первую половину 1999 г. отмечалась отрицательная динамика. Что же касается ЛДПР и «Яблока», их пребывание в Думе следующего созыва выглядело все более проблематичным, а у НДР явно не было никаких перспектив.

Второй блок сил, выходивший на предвыборный старт – губернаторские объединения, начало раскрутки которых положило «Отече­ство». Выйдя на позиции политического тяжеловеса как один из «цент­ров силы», «Отечество» в то же время открыло путь для реализации аналогичных региональных проектов, каковыми и стали в тот период сначала «Голос России», а затем «Вся Россия». Таким образом, складывались три губернаторских блока, которые потенциально (с использованием административного ресурса) претендовали на голоса еще одной трети избирателей.

Однако оставалось не менее трети электората (а по некоторым оценкам, с учетом негативной динамики парламентских партий и ограничителей административного ресурса губернаторов, – до половины), не готовой пойти ни за одной из этих сил. По сути дела, эта часть не определившихся активных избирателей могла представлять для политического истэблишмента не меньшую угрозу, чем наличие параллельных «центров силы» и их противоборство.

24 июня 1999 г., когда президент подписал Закон «О выборах депутатов Государственной Думы Российской Федерации» и, таким образом, был дан официальный старт избирательной кампании, сложившаяся конфигурация стала быстро видоизменяться, приближаясь к тому виду, который она окончательно приобрела в октябре – за два месяца до выборов.

Уместно отметить, что к этому времени уже были практически устранены основные опасности развития политического процесса по логике противоборства «центров силы», включая отставку правительства Е. Примакова, снятие угрозы импичмента президенту, ограничение силовой составляющей «Отечества», утверждение в качестве главы правительства «силовика» С. Степашина, подконтрольного Кремлю.

Уже в июне 1999 г. вновь актуализировалась в плане политической значимости взаимосвязь между думскими и президентскими выборами: политически активная часть населения стала задумываться и над теми, и над другими, а в политическом закулисье уже шла активная работа с прицелом на обе кампании.

Но, в отличие от предыдущей политической страды, когда выборы в Думу вызывали непосредственный интерес, а президентская кампания сидела в глубинных отсеках «коллективного бессознательного», и поэтому черты общественного (политического) портрета будущего президента стали отчетливо проступать лишь с окончанием парламентской гонки, в 1999 г. произошла явная инверсия.

На гражданском уровне – на уровне потенциального избирателя – интерес к президентским выборам с самого начала стал непосредственно доминировать над интересом к парламентским. Эту тенденцию чутко уловила телекомпания НТВ, на очень ранних стадиях начавшая помещать сравнительные рейтинги не партий, а политических лидеров с прицелом на президентские выборы. Однако не показ рейтингов в программе «Итоги» явился глубинной причиной этого явления. Напротив, телекомпания лишь точно откликнулась на общественный запрос, порожденный беспокойством общества, возникшим из его реакции на слабость президентской власти.

Причем первый пик интереса к президентским выборам возник в июне, когда Дума уже не только проиграла импичмент и отставку Е. При­макова, но и, в силу политико-технических обстоятельств, проштамповала назначение С. Степашина, а вместе с ним и измененный состав правительства.

Именно в этот период было отмечено, что график роста рейтинга С. Степашина совершенно сопоставим с прежним графиком Е. Примакова с той лишь разницей, что отмеченный рост популярности нового премьера происходил в более быстром темпе.

Это не могло не наводить на определенные размышления: ведь черты карьерно-политических портретов Е. Примакова и С. Степашина во многом совпадали (во всяком случае, в силовой составляющей). Рассуждая с этих позиций, можно было сделать предположение, что общественный запрос на политический портрет президента в самых общих контурах, скорее всего, уже сформирован. Обратим внимание, что это происходило задолго до взрывов домов в Буйнакске, Москве и Волгодонске.

Эффект складывания гипотетической пары соперников на будущей президентской кампании (Е. Примаков – С. Степашин) оказался, пожалуй, главной политической интригой июня 1999 г., затмившей по своему значению многие другие остросюжетные эпизоды российской и международной политики. Причем развитие конкуренции между двумя фигурами, продолжившееся и в следующем месяце, стабильно показывало их динамическое преимущество по сравнению с остальными потенциальными конкурентами.

Таким образом, развитие избирательной кампании в Думу, до того находившееся в тени противоборства «центров силы», вновь оказалось под покровом тени – на этот раз проекции кампании президентской.

А уже дальше последовали драматические события в Дагестане и в Москве и не менее драматический ход Б. Ельцина по замене С. Степашина В. Путиным на посту премьера.

В этот период, впрочем, думская кампания, заданная нормативными и временными рамками своего проведения, уже начинала набирать собственную инерцию движения, независимо от всех других событий, сколь бы драматическими они не были. Вместе с тем нельзя сказать, что все эти события не оказали влияния на ход избирательной кампании и ее итоги.

Проходившая с начала сентября по 21 октября 1999 г. регистрация избирательных объединений и блоков зафиксировала их количество – 34. Из них по разным причинам выпали из избирательной кампании всего 6, и окончательное число вышедших на финишную прямую составило 28.

Это весьма примечательное цифровое соотношение. Оно свидетельствует о том, что основные параметры сокращения числа фигурантов избирательной кампании произошли в результате саморегулирования партийно-избирательного процесса – консолидации избирательных объе­динений в блоки либо принятия решения о неучастии в выборах (сокращение со 139 до 34, т.е. более чем в 4 раза). В то же время законодательная регуляция (на основании нового закона о выборах) сократила этот список всего на 7 фигурантов, из которых один (ЛДПР) восстановился под другим названием «Блок Жириновского», причем законодательные критерии выбраковки (за исключением четырех объединений, не предс­тавивших либо списки, либо другие необходимые документы) выглядели сомнительно (и в случае ЛДПР были оспорены Верховным Судом).

Таким образом, чрезвычайно важным обстоятельством, которое следует отметить, явилось то, что сокращение реальных фигурантов из­бирательного процесса с 45 в 1995 г. до 28 в 1999 г. (т.е. в 1,6 раза) произошло в решающей степени за счет факторов саморегуляции партийного и избирательного процесса, а не за счет факторов законодательной или административной регуляции. Указанные факторы саморегуляции являются показателями процесса политического структурирования общества и партийно-политической консолидации политической элиты, недостаточно оцененного политическими аналитиками и администраторами при принятии последующих решений.

28 субъектов избирательного процесса, вышедших на финишную прямую, с самого начала поддавались достаточно ясной вертикальной и горизонтальной классификации по методике, использованной нами применительно к выборам 1995 г.

При этом рассуждения общего порядка можно было отнести к следующему.

1. Сокращение числа фигурантов избирательного процесса показывало тенденцию к более консолидированному голосованию.

2. В соответствии с этим уровень дисперсии должен снизиться как минимум вдвое (т.е. быть в пределах 20–25%).

3. Уровень испорченных бюллетеней и голосования «против всех» не должен быть очень высоким (в пределах 5%) в связи с сохраняющимся высоким уровнем ожиданий от результатов выборов.

4. В соответствии с отмеченной ранее закономерностью обратно пропорциональной зависимости количества участников выборов и количества объединений, проходящих в Думу, число прошедших должно равняться 6 (в пределе 7, однако эта цифра уже почти невероятна).

5. В силу «раскрученности», известности, наличия ресурсов и т.д. с самого начала определился отрыв лидеров избирательной кампании от всех остальных партий, движений и блоков. Таких лидеров было как раз шесть, причем их общее количество прогнозируемых процентных баллов было не ниже 70–75% (т.е. 100–25(30)=70), что давало средний шанс (70:6), существенно превосходящий (более чем вдвое) 5-процент­ный барьер.