Материал: Труевцев К.М. Политическая система современной России

С другой стороны, эти изменения в стратегическом плане в чуть более отдаленной временной перспективе значительно усиливали центробежные тенденции. Не говоря уже о том, что реальная власть губернаторов на местах при такой системе в пределе граничила с автаркией, что вело к серьезной деформации, а в конечном счете, и к перерождению всей политической системы Росси в целом.

Именно в этот период административный ресурс обрел черты системообразующего фактора в региональных и местных избирательных кампаниях. Его применение стало во многих регионах решающим при выборах как в исполнительные, так и в законодательные органы власти.

В качестве одного из наиболее ярких примеров можно привести выборы в Московскую городскую думу в декабре 1998 г. В условиях Москвы, до сих пор считающейся эталоном, с точки зрения соблюдения демократических процедур в России, и на этот раз формально все демократические правила были соблюдены, о чем свидетельствовали внушительные списки кандидатов по каждому из 35 избирательных округов.

Фактически же, как стало довольно широко известно в ходе кампании, между собой конкурировали 2 списка, оба одобренные мэрией. В результате победили только кандидаты из этих списков. Ни один оппозиционно настроенный к Ю. Лужкову кандидат в Городскую думу не прошел, что, конечно же, не отражает истинной электоральной картины в столице, но зато создало полностью управляемую мэрией законодательную власть.

Контроль исполнительной власти над законодательными органами, начиная с 1996–1997 гг., стал достаточно типичной картиной в субъ­ектах федерации. Реальное, а не формальное разделение властей стало, начиная с этого периода, скорее исключением, чем правилом.

В результате описываемых изменений к 1998 г на общероссийской политической сцене было всего три сильных игрока: прези­дентская власть (включая президента, его администрацию, отчасти пра­вительство, включая силовые министерства, представителей президента в регионах), КПРФ (имевшая частичный контроль над Государственной Думой, а также над рядом регионов так называемого «красного пояса», включая административный ресурс) и главы субъектов федерации (еще не объединенные в политическую структуру, но обладающие львиной долей административного и значительным финансовым ресурсами).

Все остальные силы по сравнению с упомянутыми тремя носили маргинальный характер, несмотря на все претензии, действительные или мнимые, сыграть роль «четвертой силы».

Нередко в политологической литературе подчеркивается особая, а подчас чуть ли не главная роль олигархов, если не по отношению к политической системе, то, по крайней мере, применительно к политическому режиму в России. Следует заметить, однако, что их роль, как правило, изрядно преувеличивается.

Именно в этот период стала проявляться вся относительность по­нятия «олигархи» применительно к российским капиталистам. Она проявилась, прежде всего, в существенной ограниченности их влияния как на власть, так и на политический процесс.

Эта ограниченность связана, прежде всего, с генетической слабостью российского «олигархического» капитала, проявляющегося в его «давальческом» характере. Своим происхождением крупные капиталы этого типа обязаны близостью к власти (центральной или местной). Процесс наращивания капитала, связанный с общенациональными или межрегиональными финансовыми потоками, также обусловливался во многом близостью или зависимостью от власти, и эту пуповину никому из российских «олигархов» до конца не удалось разорвать. Иначе говоря, в российской системе «политическая (административная) власть – олигархи» всегда была более сильная зависимость вторых от первой, а не наоборот. Этим объясняется, в частности, хождение во власть Б. Березовского и В. Потанина: власть, конечно, пыталась использовать их в своих интересах, но и они нуждались в прямом участии во власти ради поддержания процесса накопления капитала и обеспечения жизнедеятельности своих предприятий.

В этом своем состоянии они явно недотягивали до самостоятельной роли в политическом процессе. Их роль, скорее, была инструментальной. Да, Б. Березовский определял политику на ОРТ, а В. Гусинский – на НТВ. Да, эти каналы телевидения сыграли ведущую роль в «рас­кручивании» основных фигур политической сцены. Но не они создавали эти фигуры, будь то физические лица или избирательные объединения.

Даже на региональном уровне попытки «олигархов» сыграть самостоятельную роль давали сбои. Наиболее красноречиво это продемонстрировала история восхождения А. Лебедя в красноярские губернаторы.

К своему губернаторскому посту А. Лебедь шел под финансовыми знаменами Б. Березовского и алюминиевых магнатов, поскольку только таким образом можно было перебороть внушительный административный ресурс бывшего губернатора А. Зубова, к тому же пользовавшегося в крае значительной популярностью.

Однако, придя к власти, А. Лебедь стал активно использовать тот же административный ресурс уже против олигархов (прежде всего, против алюминиевой империи братьев Черных, но, отчасти, и вопреки планам Б. Березовского). Именно этим объясняется, в частности, непримиримая борьба А. Лебедя против А. Быкова, его альянс с А. Чубайсом в решении энергетических и финансовых вопросов и другие эпизоды его деятельности. И, как показывает динамика развития событий, победителем в этом противоборстве вышел скорее новый красноярский губернатор, а не олигархи.

Этот пример представляется мне показательным в плане ограниченности воздействия олигархов и их финансового ресурса на политику в России даже на региональном, не говоря уже об общефедеральном уровне. К тому же он еще раз иллюстрирует тезис об «инструментально­сти» роли олигархов: в качестве инструмента определенных политических действий эта роль может быть значительной, а в некоторых случаях просто незаменимой. Однако олигархам не удалось выстроить систе­му стратегической зависимости власти от владельцев капитала и финан­совых групп. И, можно сказать, теперь уже вряд ли когда-нибудь удастся, во всяком случае, в обозримом будущем.

Еще одним серьезным игроком на политическом поле в 1998 г. попытались стать профсоюзы.

Волна забастовок и акций протеста с перекрытием железнодорожных магистралей, массовыми голодовками, начавшаяся еще в 1997 г., достигла своего апогея летом 1998 г. в виде многодневной сидячей забастовки у Дома правительства России.

Хотя требования забастовщиков носили в основном экономический и социальный характер, уже сами масштабы акции придавали ей политическое измерение. Но не только это. Обращало на себя внимание то, что инициатором акции стал тот самый профсоюз горняков во главе с А. Сергеевым, который поддержал Б. Ельцина в 1991 г. (объявленная им готовность к бессрочной забастовке сыграла не последнюю роль в поражении ГКЧП). Теперь этот профсоюз выступал не только против правительства, но и против президента. Не менее важным был и тот факт, что бастующие практически повсеместно отмежевывались от политических партий любых направлений, а порой изгоняли из своих рядов партийных (в основном коммунистических) агитаторов: тем самым профсоюзы подчеркивали свою роль именно самостоятельного игрока, не связанного с партиями и не зависящего от них. Действенность этой тактики подчеркивалась также тем, что речь шла о профсоюзах, в основном не только не связанных с ФНПР (Федерацией независимых профсоюзов России, возникшей на базе ВЦСПС, продолжавшей бюрократические традиции советских профсоюзов и тесно связанной генетически и идейно с КПРФ), но и противостоящих ей: профсоюз горняков был главной силой Всероссийской конфедерации труда, представлявшей собой ассоциацию профсоюзов не коммунистической, а социал-демокра­тической направленности, причем идейно-политическое противостояние ВКТ и ФНПР стало к тому времени уже традиционным. Наконец, на завершающей стадии акции горняки перешли уже к открытым политическим требованиям, включая требование к президенту уйти в отставку.

Все это говорило о возможностях профсоюзов стать самостоятельной политической силой или, по крайней мере, серьезной частью крупной самостоятельной политической силы. На самом деле, скорее о последнем, поскольку, в отличие от законодательной базы выборов 1995 г., принятый к тому времени новый Закон о гарантиях избирательных прав граждан фактически лишал профсоюзы права на участие в выборах в качестве самостоятельного избирательного объединения. Причем это положение Закона совпадало с принципиальной позицией многих представителей свободных профсоюзов, выступавших за четкое разграничение профсоюзных и партийных функций.

Однако последовавшие затем события в рамках развития полити­ческого процесса показали, что свободные профсоюзы (а именно они, а не ФНПР заявили о себе в 1998 г. как о потенциальной политической си­ле) не только не воспользовались приобретенным политическим капиталом в преддверии и в ходе избирательной кампании, а довольно пассивно дали возможность перехватить в этом отношении инициативу ФНПР, использовавшей этот чужой политический капитал в ходе последующих политических акций (включая вхождение в лужковское «Отечество» и продвижение своих депутатов, например В. Исаева, в новый состав Государственной думы).

Уже со второй половины 1998 г., после акции шахтеров, дефолта и отставки правительства С. Кириенко политическое действие (приме­нительно не только к избирательному процессу, но и к фактическим структурным подвижкам в политической системе) стало развиваться главным образом в треугольнике КПРФ – президентская власть – региональные элиты. Причем, сценарно это действие выстраивалось по линии складывания «центров силы».

Следует отметить, что понятие «центров силы» достаточно размыто в политической науке. Это выражение широко употребительно при конкретных ситуационных анализах и в политическом обиходе применительно как к странам с развитой стабильной демократией, так и тоталитарным, авторитарным и переходным обществам.

Вместе с тем в различных типах политических систем и политических режимов этот термин несет совершенно различную содержательную (структурно-функциональную) нагрузку. Например, в таких странах как США, Великобритания он практически синонимичен понятию «центров влияния». Но уже во Франции в период нестабильности конца 1950-х гг. он приобретал совершенно иной оттенок; в Италии вплоть до последнего времени в силу влияния на политические структуры мафиозных групп и понятия «структурная коррупция» он также был содержательно иным.

Исторические примеры развития тоталитарных и авторитарных режимов показывают иные структурные модели «центров силы». К примеру, логику противоборства внутри ВКП(б) – КПСС трудно понять, не опираясь на представление о реальных или потенциальных параллельных «центрах силы», имея в виду, что у всякой оппозиции была или могла возникнуть силовая составляющая. Так, борьба с Троцким подразумевала и то, что он был создателем Красной Армии, что у него были сторонники в ГПУ. Та же логика относится к чистке военного руководства в конце 1930-х гг. Борьба Н. Хрущева с Л. Берией, а затем с «ан­типартийной группой» развивалась целиком по логике борьбы с «парал­лельными центрами силы», включая элементы силового давления и тайных операций. Акция по смещению Н. Хрущева и, наконец, «отставка» А. Шелепина и его сторонников в руководстве КПСС и правительстве также укладываются в эту логику.

Авторитарные режимы и режимы с ограниченной или нестабильной демократией в странах Азии, Африки и Латинской Америки дают сотни примеров, демонстрирующих сходную структуру понятия «цент­ров силы».

Один из характерных примеров такого рода – Ирак 1968–1970 гг., который после прихода к власти партии Баас жил под сенью противоборства ее «политического» крыла во главе с С. Хусейном и «военного» – во главе с Х. Тикрити. Это и были фактически два главных «центра силы» (были и другие, менее значительные). За Х. Тикрити стояла основная часть офицерского корпуса, за С. Хусейном – национальная гвардия, структуры Баас в армии и безопасность. Победа С. Хусейна и его «политического» крыла (после неоднократных покушений на будущего президента) была связана с постепенной тактикой «выдавливания» – сначала Х. Тикрити был сделан вице-президентом, лишившись поста министра обороны (т.е. оторван от базы), затем отправлен за рубеж, после чего убит за границей. (Не правда ли, схема, схожая с борьбой с Троцким.) Затем началась чистка его сторонников в армии, полиции и т.д.

Другой успешный пример ликвидации параллельного «центра си­лы» – действия президента Туниса З. Бен Али против исламских фундаменталистов во время войны в Персидском заливе. Тунисский президент, генерал-полицейский, получивший военное образование на Западе, неожиданно поддержал Ирак во время его нападения на Кувейт. Мотивация заключалась в том, чтобы под этим предлогом расколоть фундаменталистов на просаудовское и проиракское крыло и, используя патриотические лозунги, уничтожить более сильных, саудовски ориентированных исламистов. Как только эта задача была выполнена (что практически совпало с началом операции «Буря в пустыне»), З. Бен Али перешел на сторону антииракской коалиции и, уже под этим прикрытием, добил про­иракское крыло фундаменталистов.

Армия в качестве параллельного «центра силы» является частью политических систем таких разных стран как Нигерия и Пакистан, где в течение нескольких десятилетий наблюдаются качели: демократически избранный президент – военный переворот – передача власти гражданскому правлению – выборы президента – военный переворот и т.д. Сходные политические системы были характерны для ряда стран Латинской (особенно Центральной) Америки также на протяжении многих десятков лет.

Эти и другие многочисленные примеры свидетельствуют о значительном структурно-функциональном различии понятия «центры силы». Тем не менее, среди этих различий можно выделить нечто общее, что отличает все эти режимы от стран со стабильной демократией. Это общее проявляется прежде всего в том, что «центр силы» здесь вовсе не идентичен «центру влияния», он непременно подразумевает опору на силовую составляющую – армию, полицию, силы безопасности и т.д. Второе – «центры силы» являются либо одной из опор политической системы, если они подконтрольны правящему центру (в тоталитарных системах – СССР, КНР, КНДР и др., в авторитарных – Ирак, кемалистская Турция, Сирия и др., в странах с ограниченной демократией – Тунис, Египет, Марокко), либо существуют в виде параллельного «стабилизато­ра» политсистемы (в странах нестабильной демократии – Нигерия, Пакистан, посткемалистская Турция).

Здесь же выявляется еще одна закономерность, общая для стран с тоталитарными и авторитарными режимами и с режимами ограниченной демократии: появление параллельных «центров силы», неподконтрольных правящему центру, или даже тенденция к складыванию таких центров являются не только пагубными для режима, но и, в конечном счете, грозящими распадом политических систем подобного типа. Но, вместе с тем, тенденция к появлению подобных параллельных «цент­ров силы» является неизбежным признаком развития таких систем, как только давление правящего центра начинает ослабевать. С этим связаны неизбежные «чистки» в тоталитарных и авторитарных системах.

Следует отметить, что, помимо параллельных «центров силы» в общей структуре власти, ситуацию начала распада политических систем тоталитарно-авторитарного типа характеризует также появление периферийных (региональных) «центров силы». Так, хлопковое дело в Узбекистане было инициировано Ю. Андроповым не только в силу необходимости борьбы с коррупцией, но и в силу тенденции к складыванию там регионального «центра силы», все более уходящего от реального контроля со стороны Москвы. Тем не менее, распад Советского Союза сос­тоялся по линии расхождения региональных «центров силы», которые уже начиная с 1989–1990 гг. фактически превратились в самостоятельные «центры власти».

Ситуация в демократических системах переходного типа, несмотря на, казалось бы, коренное отличие их от систем авторитарно-тота­литарных, по крайней мере в одном отношении напоминает ситуацию в последних – им также присуща тенденция складывания параллельных «центров силы». Правда, ситуационная картина разворачивается при этом как бы в перевернутом виде: «центры силы» возникают не из эрозии жесткой пирамиды власти, а из недостроенности новой политической системы (если угодно, системы «сдержек и противовесов»).

Применительно к постсоветской России причинами складывания «центров силы» стали: 1) последствия распада СССР («парада суверенитетов», распространившегося и на внутрироссийское пространство по принципу «берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить»); 2) последствия противоборства двух параллельных «центров власти» в 1991–1993 гг. (в силу двоевластия, нормативно заложенного в Конституции РСФСР и неизбежно устраненного силовым путем), в результате чего административный ресурс, включая силовую составляющую, продолжал перетекать из центра в регионы; 3) невыстроенность главного фундаментального противовеса авторитаризму снизу – отсутствие системы местного самоуправления как на нормативном, так и на практико-политическом уровне; 4) закрепление властно-административного ресурса в регионах и системы абсолютной региональной власти в качестве безальтернативной базы регионального авторитаризма, порождающего авторитарные тенденции на общероссийском уровне, в 1995–1997 гг.

Один из гипотетических сценариев предельного развития регионального авторитаризма был описан российской прессой как раз в 1998 г. в связи с избранием уже упоминавшегося ранее А. Лебедя губернатором Красноярского края. Напоминая о том, что этот регион разрезает Россию от Севера до южных границ как раз посередине ее географического пространства, включая Хакасию, где воцарился родной брат генерала, автор усматривал в этой геополитической позиции рычаг для трамплина губернатора в президентскую власть по принципу: либо вся Россия, любо отделение от нее всего Востока. Примечательна в этом отношении не только сама статья и мера реалистичности описываемого сценария, а то, что сценарий разыгрывался именно по логике параллельного «центра си­лы» и именно в этом, а не в конкретике геополитических (и геоэкономических, геофинансовых и пр.) ходов, на мой взгляд, заключалась «убой­ная сила» его реалистичности.

Действительные, а не гипотетические сценарии развития событий по логике «центров силы» стали разворачиваться, однако, в других местах и с другими действующими лицами.

1. Без преувеличения можно сказать, что к 1998 г. КПРФ стала не только единственной до конца выстроенной политической партией, но уже и не только партией. Обладая весом, близким к контрольному пакету, в парламенте, относительным, но все же «приводным ремнем» в виде, по крайней мере, части профсоюзов, влиянием на предприятиях, в армии и других силовых структурах, получив региональную составляющую в таких стратегических частях страны как Брянская, Смоленская, Тульская, Воронежская области, Краснодарский и Ставропольский края и др., она вместе с тем приобрела его силовые составляющие – часть армейских округов, структуры МВД, прокуратуры, суды и пр.

Тем самым у КПРФ обнаружились пусть не окончательные, пунктирно оформленные, но все же черты параллельного «центра силы», причем общефедерального масштаба, которые проявились в очень серьезной мере в форме давления на президентскую власть после отставки правительства С. Кириенко. Следует отметить, что президент уступил этому давлению (или, по крайней мере, сделал вид, что уступил), когда, оказавшись перед дилеммой: согласиться на кандидатуру Е. Примакова, предложенную парламентариями, или распустить Думу, предпочел первое (ясно, что роспуск Думы мог привести в сложившихся в тот момент условиях к стратегическому поражению президентской власти).

2.Однако, ситуация, сложившаяся с выдвижением кандидатуры В. Черномырдина после отставки правительства С. Кириенко, показывала на не менее интересные нюансы расположения силовых полей в российской политике, чем то, которое сложилось вокруг КПРФ.

Эта ситуация показала, что впервые за всю недолгую историю Совета Федерации там выявилась, казалось бы, чисто ситуационная и тактическая, но не менее жесткая, чем в Думе, оппозиция шагам (или предложениям) президента. Во-первых, в качестве одного из главных оппонентов кандидатуры В. Черномырдина выступил Ю. Лужков. Во-вторых, против бывшего премьера выступили три «волжских зубра» – К. Титов, Д. Аяцков и М. Шаймиев. Причем выступили в связке и воп­реки «партийной» солидарности по НДР.

Эта ситуация выявила два направления гипотетического складывания параллельных «центров силы», которые могли бы стать общезначимыми в общефедеральном масштабе: московского и поволжского.

3. Складывание московского «центра силы» было достаточно долговременной тенденцией, имевшей как объективный, так и субъективный аспект. Доставшееся от Советского Союза положение Москвы как круп­нейшего не только административного, но и промышленного, финансово-экономического центра не только не ослабло, но еще более укрепилось относительно всех других регионов России. Финансовый ресурс, находящийся в распоряжении правительства Москвы, просто несопоставим в сравнении с другими регионами.

Начиная с 1993 г., шло также постоянное наращивание административного ресурса, показателем чего явились как выборы мэра Москвы в 1996 г., происходившие в один день с выборами президента, так и уже упоминавшиеся вторые выборы в Московскую городскую думу.

Укреплялась и силовая составляющая: руководство ГУВД, Московской городской прокуратуры, УФСБ по Москве и Московской области, городского и районных судов было тесно связано с мэрией Москвы, в большей степени, чем с федеральным центром. При этом следует отметить, что руководитель ГУВД по существовавшему положению одновременно занимал пост заместителя министра внутренних дел (некото­рое время аналогичную позицию в своем ведомстве занимал и начальник УФСБ).

В 1996–1997 гг. началась активная экспансия Москвы в регионы. Горизонтальные экономические связи, которые активно развивались и в предыдущий период, финансовые связи (включая кредиты, инвестиции и пр.) стали часто использоваться в политических целях: ради привязки руководителей регионов к политическим интересам Ю. Лужкова либо для поиска альтернативных кандидатов на должности руководителей регионов, которые были бы прямо или косвенно зависимы от московского правительства. В ходе губернаторской избирательной кампании этого периода московское правительство участвовало в финансировании ряда кампаний в регионах через подконтрольные или связанные с ним экономические структуры.

Таким образом, к 1998 г. шло активное складывание московского «центра силы», приобретавшего общефедеральные очертания, складывание, но еще не окончательное политическое оформление. Иначе гово­ря, если использовать образное выражение А. Гурова, «лев еще готовился к прыжку».

4. Если на московском направлении шло реальное складывание и параллельно наращивание мускулов «центра силы», поволжский центр представлял собой скорее гипотетически-сценарную, чем реальную фигуру. От этого, однако, вовсе не уменьшалось не только символическое, но и ситуационное значение складывания подобной тенденции.

Упоминавшийся ранее красноярский сценарий для того и писался, чтобы быть прочитанным и в коридорах власти, и среди части политической элиты, анализирующей ситуацию. Не приходится сомневаться, что он был встречен с должным вниманием, поскольку затрагивал больной нерв.

Описанное перераспределение административного и частично властного ресурсов уже произошло, но оно никак или почти никак не отразилось на перераспределении финансово-экономи­ческого ресурса. Это и стало одной из главных причин нарастания напряженности во взаимоотношении Центра и регионов. Тень недовольства своим финансово-экономическим положением, характерная как для широких масс населения, так и для региональных политических элит, ложилась на Москву, как на субъект федерации, «паразитирующий» на своем центральном положении. Это недовольство возрастало, переходя в глухое сопротивление, по мере развертывания региональной экономической и политической экспансии Москвы.