категориям гражданских дел (антитрестовские, патентные) документы преобладают, их набирается огромное количество, крайне осложняющее задачи судей и тем более жюри. Сила различных бумаг неоднородна. К примеру, направленное суду конфликтующими субъектами согласованное заявление о существовании какой-либо совокупности фактов (при автодорожных происшествиях*(472) и т.п.) исключает необходимость их проверки. Строго говоря, это даже не доказательство, а конгломерат взаимных признаний, уменьшающих предмет доказывания.
Методы исследования письменных доказательств зависят от ряда факторов, среди которых немалую роль играет деление на: а) документы публично-правового характера; б) записи, совершаемые в ходе деловой жизни (торговые книги и пр.); в) частные бумаги.
Идентификация письменных материалов осуществляется различными способами. Главными среди них являются признание подлинности противником, вызов автора документа или лица, наблюдавшего за изготовлением подлинника дубликата или копии, отождествление почерка. Здесь сложнейшее переплетение концепций о наилучших доказательствах (best evidence rule), запрещении производной информации (hearsay rule), иных правил допустимости. Если публично-правовые документы имеют значение без свидетельских показаний их составителей и в надлежаще удостоверенных копиях, то документы второго и особенно третьего классов желательно доставлять в подлиннике и вместе со свидетелями, которые должны подтвердить правильность содержания текста или точность дубликата*(473). Впрочем, исключения довольно многочисленны; суд принимает документ, если автора нельзя доставить на заседание, поскольку он умер, тяжело болен, утратил дееспособность, неизвестно где находится, недоступен для вручения повестки и т.п. (см., напр., § 4517 ЗПГП Н.-Й.). В ходе допроса по поводу документа его не обязательно показывать, зачитывать либо предъявлять целиком или частично свидетелю, хотя эти действия также возможны (§ 768 Кодекса о доказательствах Калифорнии).
На практику работы с письменными материалами оказывает немалое влияние своеобразная доктрина "освежения памяти" (rule of past recollection recorded). С различными вариациями нормативные акты (см., напр., § 1237 Кодекса о доказательствах Калифорнии) и судебные решения*(474) формулируют условия, при которых допрашиваемый на заседании гражданин может обращаться к ранее составленным бумагам. Обычно считается необходимым, чтобы свидетель располагал непосредственным знанием о зафиксированном событии, а запись имела место в момент или вскоре после наблюдавшихся фактов. И хотя ко времени судебного разбирательства свидетель забыл их полностью или частично, он перед судом ручается за точность текста. Таким образом, не следует удивляться случаям, когда свидетель (особенно если речь идет о цифровых выкладках, длинных инвентаризационных реестрах имущества, торговых операциях, давнишних рапортах полицейских о транспортных инцидентах и т.п.) способен лишь повторить только что прочитанное и не вспомнить ничего больше*(475). Принятие же самой записи в качестве самостоятельного доказательства, наряду со свидетельским показанием, зависит от ряда условий, в частности, иногда от согласия участников дела.
Отдельные черты правового режима документов распространены на вещественные доказательства, которыми считаются одушевленные и неодушевленные предметы, способные воздействовать на органы зрения, слуха, вкуса, обоняния, осязания присяжных и судей. Цель - установление определенных фактов. Практика знает довольно своеобразные разновидности вещественных доказательств. По иску о возмещении личного вреда, причиненного студенту инструктором по обучению каратэ, суд предписал ответчику воспроизвести для видеозаписи технику, примененную им в ходе тренировки некоторых приемов борьбы, отклонив возражение о том, что к этому нельзя принуждать сторону*(476).
Вообще американские суды, рассматривая гражданские дела, не очень склонны тратить время на обозрение материальных объектов. Мотивы различны: трудность получения и доставки на заседание, недопустимость нарушения
благопристойности (при осмотре тела человека), низкая доказательственная ценность в сочетании с опасностью большого эмоционального воздействия (обезображение лица), технические неудобства использования (нет условий для демонстрации кинолент) и др. Нетранспортабельные или прикрепленные к чему-либо предметы могут исследоваться по месту их нахождения, но выезд туда присяжных или только самих судей зависит от усмотрения последних. Осмотр членами жюри вещей, помещений, местности частным образом способен создать повод для апелляции.
По общему правилу вещи приобретают значение доказательств, если только они сопровождаются показаниями свидетелей, удостоверяющих идентичность предметов, подробности их обнаружения и т.п. Это тем более необходимо, когда в деле фигурируют производные вещественные доказательства - фотографии людей, механизмов, строений, транспортных средств, причем не обязательно, чтобы свидетель сам фотографировал или знал о времени и условиях фотографирования. В принципе же допущение фотографий зависит от воли суда и его положительное или отрицательное решение не подлежит пересмотру, поскольку не будет установлено явного злоупотребления*(477).
Деятельность стороны, начавшей представлять доказательства, имеет конкретную цель: убедить присяжных и судей в существовании фактов, обосновывающих ее юридическую позицию. Теоретически этой стороне на данном этапе нет необходимости заранее опровергать известные ей из состязательных бумаг или предполагаемые утверждения противника, однако в жизни так действовать приходится, поскольку контраргументы конфликтующих субъектов нередко бывают тесно взаимоувязаны, переплетены. К примеру, потерпевший сразу начинает доказывать отсутствие собственной небрежности, кредитор настаивает на соблюдении им сроков давности и т.п.
Наконец заготовленные материалы исчерпаны и адвокат стороны заявляет, что для них пришло время "закрыть свое дело" (to close the case или to rest the case). Теперь наступает
очередь противника.
Тот участник конфликта (в большинстве случаев - ответчик), которому выпало действовать вторым, может избрать разные варианты поведения. Прежде всего, он имеет полномочие, если дело рассматривается без жюри или с совещательным жюри, сразу поставить вопрос об отклонении иска, поскольку фактические и правовые утверждения истца недостаточны для выигрыша дела или он оставил без прикрытия какие-либо важные обстоятельства, оперировал легковесными доказательствами, что было обнаружено в ходе их исследования, и т.д. Удовлетворение судом ходатайства приносит победу ответчику, при отклонении он сохраняет право начать представление собственных доказательств (ст. 41 ФПГП).
Но как быть, если процесс идет с присяжными? Довольно существенное значение для американской юстиции имеет наделение судей полномочием при определенных условиях давать присяжным категорические указания о содержании всего или части вердикта, который надлежит постановить (directed verdict). Правда, судьи не называют сумму взыскания, если ее
нельзя исчислить чисто арифметическими методами (договор займа и т.п.). Каковы условия реализации указанного правомочия или, говоря иначе, какими мотивами должна обосновать соответствующее ходатайство сторона для достижения успеха? Нормативные акты крайне лаконичны: ст. 50 ФПГП лишь упоминает о существовании категории предписанных вердиктов; § 4401 ЗПГП Н.-Й. ограничивается туманным указанием на то, что здесь возникает вопрос права; ст. 50 Правил судопроизводства штата Индиана говорит о расширении власти суда в случаях недостаточности доказательств, представленных какой-либо из сторон*(478).
Нормативный вакуум до известной степени заполняют прецеденты. Главный из них - решение Верховного суда США по делу Gailoway v. United States*(479). Для получения страхового вознаграждения нужно было установить, что муж истицы 11 лет страдал психическим расстройством, однако наличие болезни на протяжении пятилетнего отрезка из этого срока подтверждалось лишь гипотетическим заключением эксперта. Большинством в
шесть голосов против трех Верховный суд США одобрил удовлетворение нижестоящими инстанциями ходатайства ответчика о вынесении в его пользу предписанного вердикта. Член суда Блэк, сформулировавший особое мнение, назвал позицию большинства дальнейшим шагом по пути давно уже начатого размывания процессуальных гарантий, дарованных седьмой поправкой к конституции. Он разграничил случаи полного отсутствия данных о некоторых фактах и случаи, когда доказательства есть, хотя и выглядят малоубедительными. Распространять на вторую группу механизм предписанного вердикта, по Блэку, значит сокращать компетенцию присяжных, нарушая "Билль о правах". Характерно, что в объявленном большинством решении откровенно признавалась невозможность установления сколько-нибудь точных стандартных критериев для определения ситуаций, при которых присяжным можно давать категорические предписания. Банальное рассуждение о необходимости разумного подхода, по существу, свидетельствовало о бессилии регламентировать судейское усмотрение даже методом прецедентного нормотворчества.
Этот вывод не опровергло дальнейшее развитие практики и ее нынешнее состояние. Действительно, такие упрощенные формы завершения конфликтов, как вынесение решения по материалам состязательных бумаг и решений суммарных, прекращение производства (demurrer) и т.п., хотя они нередко ущемляют интересы плохо юридически защищенной стороны, могут иметь место при более точных обстоятельствах: бесспорность фактического состава, явная неполнота основания иска или возражений, совершенно голословные ссылки на главные юридические факты.
Но конструкция предписанного вердикта предполагает наличие доказательств. Значит, их нужно оценить, что и осуществляет судья, прогнозируя судьбу процесса. На фоне столь очевидной реальности крайне наивно выглядит широко эксплуатируемый американскими теоретиками и практиками тезис об отнесении оценки данного типа к числу юридических аспектов дела*(480). Впрочем, юристы закрывают глаза на явную