Он поцеловал руку Анкалимэ и сошел с крыльца затем оседлал коня, махнул рукой и ускакал.
Эрендис одиноко сидела у окна и видела, как он спустился с холма, заметив, что он поехал в сторону Хьярасторни, а не к Арменелосу. Она заплакала от горя, но больше от злости. Она ждала раскаяния, мольбы о прощении, которое она, после долгих мстительных упреков и укоров, могла бы даровать но он обошелся с ней так, словно это она нанесла ему обиду, и обратил внимание лишь на дочь, а не на нее. Слишком поздно вспомнила она слова Нэнет , сказанные давно, и увидела, что Алдарион -- великий человек, которого нельзя приручить, человек, движимый яростной волей, и холодная ярость его еще опаснее. Она встала и отвернулась от окна, задумавшись о своих ошибках.
-- Опаснее? -- промолвила она. -- Сломать меня труднее, чем сталь. Так было бы, будь он хоть Королем Нэменура!
Алдарион приехал в Хьярасторни, в дом своего родича Халлатана ибо он хотел ненадолго остановиться там и все обдумать. По пути он услышал музыку и увидел, как пастухи празднуют возвращение Ульбара, привезшего много чудесных рассказов и подарков и жена Ульбара в цветочных гирляндах танцевала с ним самим под волынку. Сперва никто не замечал Алдариона, и он сидел на коне и улыбался но вдруг Ульбар воскликнул:
-- Великий Капитан!
И его сын Ыбал подбежал к стремени Алдариона.
-- Господин Капитан! -- попросил он.
-- Что такое? Я спешу, -- отозвался Алдарион ибо ему вдруг стало горько и тяжело.
-- Я только хотел спросить, -- сказал мальчик, -- сколько лет должно исполниться, чтобы можно было поплыть за море на корабле, как мой отец?
-- Больше, чем лет горам и чтобы не осталось другой надежды в жизни, -- ответил Алдарион. -- Или же плыть, когда захочется! А что твоя мать, сын Ульбара -- она не поприветствует меня?
Когда жена Ульбара подошла, Алдарион взял ее за руку.
-- Примешь ли ты от меня вот это? -- спросил он. -- Это очень скромная плата за шесть лет помощи славного мужа, которые ты даровала мне.
И из мешочка под туникой Алдарион достал самоцвет на золотой цепочке, красный, как огонь, и вложил его в ее руку.
-- Он достался мне от Короля эльфов, -- сказал он. -- Когда я расскажу ему, как распорядился камнем, он будет доволен.
И Алдарион распрощался со всеми и ускакал, не желая больше быть там, куда ехал. Халлатан, услышав об этом странном появлении и исчезновении, немало дивился, пока меж селянами не прошли новые слухи.
Немного отъехав от Хьярасторни, Алдарион остановил коня и сказал своему спутнику Хендерх у:
-- Какой бы прием ни ждал тебя там, на западе, друг мой, я не стану больше тебя удерживать. Отправляйся домой с моей благодарностью. Я хочу проехаться один.
-- Нехорошо это, Господин Капитан, -- сказал Хендерх .
-- Нехорошо, -- согласился Алдарион. -- Но так уж оно есть. Прощай!
И Алдарион один поехал в Арменелос, и больше никогда не ступал на землю Эмериэ.
Когда Алдарион вышел из покоя, Менельдур с любопытством посмотрел на письмо, что вручил ему сын и увидел, что оно от Короля Гил-Галада из Линдона. Письмо было запечатано его печатью с белыми звездами на круглом синем поле . Письмо было надписано:
И Менельдур сломал печать и прочел:
Менельдур уронил пергамент на колени. Из-за туч, приплывших с востока, рано стемнело, и казалось, свечи померкли в сумраке, наполнившем зал.
-- Да призовет меня Эру раньше, чем придет такое время! -- воскликнул Менельдур. И про себя он добавил: «Увы! Его гордость и моя холодность так долго разделяли нас. Теперь мудро будет раньше, чем я собирался, передать ему Скипетр. Ибо эти дела уже не для меня.
Когда Валары дали нам Дарованную Землю, они не сделали нас своими наместниками: мы получили Королевство Нэменорское, а не весь мир. Они -- Владыки. Здесь мы должны были забыть ненависть и войну ибо война была закончена, и Моргот выброшен с Арды. Так я думал, и так меня учили.
Но если в мире снова ширится мрак, то Владыки должны это знать а они не дали мне знака. Если только это -- не знак. Что же тогда? Отцы наши были вознаграждены за помощь, которую они оказали в поражении Великой Тени. Будут ли их сыны стоять в стороне, если зло отрастило новую голову?
Мои сомнения слишком велики для правителя. Сменить ли ход жизни или оставить все, как есть? Готовиться ли к войне, о которой еще ничего не известно: учить ли посреди мира мастеровых и земледельцев кровопролитию и бою: вложить ли сталь в руки алчных военачальников, которые любят лишь сражение и числят свою славу по числу убитых? Скажут ли они Эру: «Но зато Твои враги были среди них »? Или же опустить руки, пока гибнут друзья: пусть люди живут в покойной слепоте, пока враг не подойдет к воротам? Что тогда останется им делать -- голыми руками бороться со сталью и пасть понапрасну, или же бежать, слыша за собой вопли женщин? Скажут ли они Эру: «Но зато я не пролил крови »?
Когда оба пути ведут к несчастью, чего стоит выбор? Пусть Валары правят под Эру! Я передаю Скипетр Алдариону. Но это тоже выбор, ведь я прекрасно знаю, какой дорогой он пойдет. Если только Эрендис не…
И Менельдур обратился мыслью к Эрендис в Эмериэ.
-- Но мало здесь надежды, если это называть надеждой. Он не поколеблется в таком серьезном деле. Я знаю, что она выберет -- если ее хватит на то, чтобы все выслушать. Ибо ее сердце не имеет крыльев за пределами Нэменура, и она знать не желает побережий. Если ее выбор приведет ее к гибели -- она храбро примет ее. Но что она станет делать с жизнью и с волей других? Самим Валарам так же, как мне, еще предстоит это узнать.
Алдарион вернулся в Руменну на четвертый день после того, как «Хирилондэ» вернулся в гавань. Он устал и был черен от долгой дороги и сразу отправился на «Эамбар», на борту которого он теперь решил поселиться. К этому времени, как он с горечью увидел, в Городе уже болтало множество языков. На следующий день Алдарион собрал в Руменне людей и привел их в Арменелос. Там он одним повелел срубить все деревья в своем саду, кроме одного, и отправить их на верфь другим он приказал снести свой дом до основания. Пощадил он лишь белое эльфийское дерево и когда дровосеки ушли, он посмотрел на него, оставшееся посреди разрушения, и впервые увидел, как оно красиво само собой. Медленным эльфийским ростом оно вытянулось пока лишь на двенадцать локтей, стройное, юное, прямое, украсив своими зимними цветами ветви, устремленные в небо. Дерево напомнило Алдариону дочь, и он сказал:
-- Я назову и тебя Анкалимэ. Да будете вы с ней всю долгую жизнь так же стойки, не сгибаемы ни ветром, ни чужой волей и не стеснены.
На третий день по возвращении из Эмериэ Алдарион явился к Королю. Тар-Менельдур сидел на своем троне и ждал. Взглянув на сына, он испугался ибо Алдарион переменился: его лицо стало серым, холодным и злым, словно море, когда солнце вдруг закроет большая туча. Встав перед отцом, он заговорил спокойно, голосом скорее безразличным, чем гневным.
-- Каково твое участие во всем этом, ты один знаешь лучше всех, -- сказал он. -- Но Король должен думать о том, сколько может вынести человек, будь он его подданный, даже его сын. Если ты хотел приковать меня к этому Острову, то ты выбрал плохую цепь. Теперь у меня не стало ни жены, ни любви к этой земле. Я уплыву прочь с этого зачарованного острова, где высокомерные женщины вьют веревки из мужчин. Я потрачу свои дни на что-нибудь доброе где-нибудь там, где меня не оскорбляют и привечают с почетом. Найди себе другого Наследника для услужения в доме. Из своего наследия я потребую только одного: корабль «Хирилондэ» и столько людей, сколько он сможет взять на борт. Дочь свою я бы тоже забрал, будь она старше но я отправлю ее к моей матери. Если ты не живешь с одних овец, ты не станешь мешать этому и не позволишь, чтобы ребенка удушили, заперев среди немых женщин, в холодном высокомерии и презрении к ее родным. Она из Ветви Элроса, и другого потомка от твоего сына у тебя не будет. Довольно с меня. Теперь я займусь делами более благодарными.
Все это Менельдур выслушал, опустив глаза, терпеливо и неподвижно. Затем он вздохнул и поднял глаза.
-- Алдарион, сын мой, -- сказал он грустно, -- Король сказал бы, что ты также проявил холодное высокомерие и презрение к твоим родным и сам обрекал других на муки, не ведая об этом но отец твой, который любит тебя и горюет о тебе, не скажет этого. Моей вины в этом нет, кроме как в том, что так нескоро я узнал о твоих делах. Что же до того, что тебе пришлось перенести, о чем, увы, слишком многие сейчас говорят -- я невиновен. Я любил Эрендис, и поскольку сердца наши во многом схожи, я думал, что ей приходится сносить много тяжкого. Теперь твои дела стали мне известны, хотя, если бы ты согласился услышать что-либо, кроме похвал, я сказал бы, что руководили тобой в первую голову твои собственные желания. И может быть, все было бы иначе, если бы ты давным-давно откровенно поговорил со мной.
-- Король может горевать об этом, -- воскликнул Алдарион, вспылив, -- но не тот, о ком ты говоришь! Уж ей-то я рассказывал много и часто: слуху холодному и безразличному. Так же мог бы мальчишка-сорванец рассказывать о лазаньи по деревьям своей няньке, которая заботится только о том, чтобы не порвалась одежда и вовремя был съеден обед! Я люблю ее, иначе не терзался бы так. Прошлое я сохраню в сердце будущее мертво. Она не любит меня -- и ничего не любит. Она любит себя, Нэменор -- как свой дом, а меня -- как собачонку, которая грелась бы у ее очага, пока ей не придет в голову прогуляться по полям. Но собаки нынче дороги, и она завела для своей клетки Анкалимэ. Однако довольно об этом. Дает мне Король разрешение отправиться в путь? Или у него есть для меня какой-либо приказ?
-- Король, -- отвечал Тар-Менельдур, -- много думал обо всем в эти долгие дни, прошедшие с тех пор, как ты последний раз был в Арменелосе. Он прочел письмо Гил-Галада оно серьезно и сурово. Увы! Его мольбам и твоему желанию Король Нэменура должен сказать «нет ». Он не может поступить иначе, сообразно своему пониманию опасности выбора обоих путей: готовиться к войне или же не готовиться.
Алдарион пожал плечами и сделал шаг, чтобы уйти. Но Менельдур поднял руку, призвав ко вниманию, и продолжил:
-- В то же время, Король, хоть он и правил страною Нэменор сто сорок два года, не уверен сейчас, что его понимания происходящего достанет для принятия верного решения, подобающего случаям столь высокой важности. -- Менельдур умолк и, взяв пергамент, написанный его рукой, зачитал его торжественным голосом:
Посему: в первую очередь, ради своего любимого сына во вторую -- ради лучшего управления страной в делах, которые сын его понимает лучше, Король решил: что он в ближайшее время сложит с себя Скипетр и передаст его своему сыну, который ныне станет Королем Тар-Алдарионом.
-- Это, -- сказал Менельдур, -- будучи оглашено, доведет до всех то, что я думаю о происшедшем. Это поднимет тебя выше всех пересудов и даст тебе ту власть, которая поможет тебе восполнить другие потери. На письмо Гил-Галада, став Королем, ты ответишь так, как будет подобать держателю Скипетра.
Алдарион, пораженный, стоял молча. Он готов был встретить гнев Короля, гнев, который и сам он только что разжигал. Теперь же он был в сильнейшем смятении. Вдруг, словно бы пошатнувшись от внезапного порыва ветра, он пал на колени перед отцом но тут же поднял склоненную голову и рассмеялся -- так всегда он смеялся, когда слышал о чьем-либо великодушии, ибо оно радовало его сердце.
-- Отец! -- сказал он. -- Упроси Короля простить мое высокомерие. Ибо он -- великий Король, и его скромность подняла его много выше моей гордыни. Я побежден: я сдаюсь на его милость. Нельзя и думать, чтобы такой Король сложил Скипетр в расцвете своих сил и мудрости.
-- Но так решено, -- сказал Менельдур. -- В ближайшее время будет созван Совет.
Когда спустя семь дней собрался Совет, Тар-Менельдур ознакомил его со своим решением и положил перед ним свиток. Все были поражены, не зная еще, о каких это делах говорит Король и все начали возражать, прося Короля отложить свое решение -- все, кроме Халлатана Хьярасторнийского. Ибо он давно уже чтил своего родича Алдариона по достоинству, хоть тот и жил жизнью, столь несхожей с его собственной и он оценил поступок Короля как благородный и справедливый, раз уж вышло так.
Тем же, кто возражал так или иначе, Менельдур ответил:
-- Не без долгих размышлений пришел я к такому решению, и в размышлениях этих я учел уже все ваши мудрые возражения. Сейчас, и не позже, самое лучшее время для исполнения моей воли, по причинам, о которых хотя и не было ничего сказано, но о которых все должны догадываться. Поэтому в ближайшее же время пусть указ мой будет оглашен. Но если вы так хотите, он не вступит в действие до весеннего дня Эрукьерме . До того времени я буду держать Скипетр.
Когда известие об этом указе пришло в Эмериэ, Эрендис оно ошеломило ибо в этом она прочла упрек Короля, тогда как ей казалось, что она в чести у него. Это она увидела ясно, но других, более важных вещей, бывших причиной указа, она не заметила. Вскоре ей пришло послание от Тар-Менельдура, в изящных словах которого было скрыто требование: прибыть в Арменелос и взять с собой госпожу Анкалимэ и жить в столице по крайней мере до Эрукьерме и коронации нового Короля.
-- Быстры его удары, -- подумала Эрендис. -- Так я и предвидела. Он собрался лишить меня всего. Но мною он повелевать не будет никогда, хотя бы и устами своего отца.