Материал: XX

ности Института. Таким образом, не сумев (а чаще просто не пожелав) ассимилироваться с новыми идеологическими и социальными реалиями, домулла, тем не менее, проявили хорошую способность к адаптациям.

Приспособление группы сотрудников с богословским образованием к условиям нового режима и советского научного учреждения, носившего статус «политически и идеологически важного института»1, было разнообразным и зависело от множества обстоятельств. Едва ли можно говорить, что их адаптация воплощалось одинаково. Восприятие целей режима, судя по их работам, было своеобразным. Одни из них адаптировались с явной неохотой, другие пытались отыскать в советской действительности позитивные стороны, превращаясь иногда из объектов перемен в их субъекты. Самые яркие примеры в последнем случае – Л. Азиззода, А. Джуванмардиев, всегда подчеркивающие свою связь с идеями революции и становления Советской власти в Туркестане. Они почти полностью порвали с прошлым, остались верны советским идеалам даже после того, как оба оказались жертвами репрессии и многолетней ссылки. Интересно, что после этого они не только не разочаровались в социализме. Напротив, оба сознательно конструируют свое советское «я» и подчеркивают его в своих автобиографиях, во всех своих публикациях, в которых помещают себя рядом со своими героями («пламенными революционерами»). Как удачно заметил Йохан Хельбек, такие личности сознательно персонализировались в рамках советской идеологической доктрины, помещая в нее свое «я»2. Это наблюдение вполне можно приложить к Л. Азиззода или А. Джуванмардиеву.

Другие (как А. Расулев) в своих работах часто публично выражали дежурную благодарность «партии и правительству» за созданные условия работы. В этих политических реверансах можно усмотреть отголоски серьезной психологической травмы, ставшей результатом нападок конца сороковых и начала пятидесятых годов прошлого века, когда над большинством домулла нависла угроза увольнения с обычной формулой «политической неблагонадежности». С тех пор домулла старались демонстрировать свою политическую лояльность либо ограничивались полным невмешательством во внутренние дела Института, совершенно поглощаясь порученным

1Цитата из Отчета ИВ АН Уз ССР за 1951-1953 годы. Архив АН РУз, ф. 55, оп. 2, д. 44, л. 4.

2Hellbeck J. Revolution on My Mind: Writing a Diary under Stalin. Harvard Univ. Press. 2006.

р. 12-13. Правда, в своей книге Хельбек говорит преимущественно о раннем советском и сталинском времени. Более позднее советское время для него период «зрелого цинизма» или «двойственного языка». См.: Хельбек Й. "Советская субъективность" – клише? // Ab Imperio, № 3 2002. С. 402.

-331 -

делом (или как тогда говорили, «работать, не поднимая головы от рукописи»). Это был вид самозащиты и, возможно, отвлечения от навязанной им действительности1. Другой вид самозащиты обретал забавный вид. При необходимости домулла украшали свои публикации неуместными идеологическими декорациями, так же состоящими из горячих благодарностей партии и правительству, или формальных ссылок на «классиков марксизма» в публикациях и диссертациях2.

Во всяком случае, перемены и новые штампы официальной идеологии не могли обойти стороной домулла ИВ, даже тех, кто скрыто сопротивлялся ассимиляции. С того момента, когда статус этого учреждения не ограничивался научной (кабинетной) работой, а официально интерпретировался в качестве «идеологического форпоста Востока» (как тогда формулировали в советских газетах), ‘улама’-востоковеды долгое время рассматривались официальными и добровольными идеологами власти как нечто политически чуждое. Это очень напоминает статус «буржуазных специалистов», которых советская власть была вынуждена привлечь для восстановления экономики, и затем отказалась от их услуг. Те же из «старых специалистов», кто не проявлял желания адаптироваться под идеологические требования режима, были отстранены от работы (в лучшем случае), либо привлекались к уголовной ответственности по знаменитой 58-й статье Уголовного кодекса (обвинение в саботаже с хорошо знакомой классификацией «враг народа»).

Впрочем, домулла Отдела восточных рукописей Публичной библиотеки (предтечи ИВ) смогли избежать репрессий. После того, когда в конце 30-х годов ХХ в. начались чистки среди востоковедов (были арестованы А. Шмидт, были сосланы А. Семенов, А. Молчанов и др.), грозное НКВД не тронуло домулла. Из них А. Носиров полагал, что ему в известной мере повезло, и он отсидел на выселках только три года (см. его краткую биографию). То, что ему или И. Одилову

1По словам покойного К. Мунирова, он, будучи молодым аспирантом, застал домулла А. Муродова со слезами на глазах и с рукописью на руках. Муниров забеспокоился и спросил его, в чем дело и чем он может помочь. Муродов ответил: «Нам осталось сбежать только в рукопись от волнений этой жизни» (Бул ҳаётнинг ташвишларидин шул кўлёзмаларға қочиб қутулмоқ қолди бизларға). Кажется, что это был момент активного преследования домулла.

2Использование работ «классиков марксизма» советскими марксистами и историками

– это особая тема исследований. Хотя уже сейчас можно сказать, что часть условно «светских востоковедов» использовали марксистскую риторику для формулировки далеко немарксистских идей. Очень схожие наблюдения работ академических ученых сделано в сборнике: Антропология академической жизни: адаптивные процессы и адаптивные стратегии / Ред. Г. Комарова. М.: Институт этнологии и антропологии РАН,

2008.

-332 -

удалось избежать преследований, он объяснял это тем, что основными жертвами репрессий среди востоковедов Узбекистана стали в большей степени те, кто имел какой-нибудь общественный статус и

«был слишком заметен» (нуфузи ва мартабаси баландроғи). Кажется,

что это достаточно резонное, но не полное объяснение логики репрессий, которые в действительности по серьезному достигли ИВ только в конце эпохи Сталина, и потому обошлись без тотальных жертв, когда можно было позволить себе ограничиться формальной (бумажной) самокритикой (как это видно по протоколам ИВ), а «чистки рядов» сделать временными. Главными защитниками домулла оказались молодая директор ИВ Сабохат Азимджанова, а так же группа сотрудников и членов Ученого совета (А. Семенов, В. Захидов, знаменитый писатель Г. Гулом и др.), кто понимал истинное значение и важность работы этих скромных тружеников.

Другим важным и далеко идущим результатом советской оптимизации и реконструкции Института исследований восточных рукописей стала переориентация его деятельности и, следовательно, изменение его названия на «Институт востоковедения», что важно было бы оценить в контексте идеологии советского востоковедения тех лет. Уже первое название Института следовало русским или имперским традициям. Название «Институт по изучению восточных рукописей» вполне укладывалось в рамки академического ориентализма, традицию которого отстаивал такой видный арабист как И.Ю. Крачковский, пытаясь кратко определить его функции в рамках «культурного строительства». Название нового института было идеологически приемлемым, чем, казалось бы, более точные названия, вроде «Институт мусульманского рукописного наследия». Судя по отчетам проделанных работ, сотрудники Института в первые годы его существования (прежде всего домулла) выполняли преимущественно именно эту функцию, изучали рукописное наследие мусульманских авторов, составляли картотеки их сочинений, делали переводы и т.п.

Позже (во второй половине 1940-х годов) тихая и почти незаметная жизнь Института по изучению рукописей закончилась. Он был вовлечен в более масштабные проекты (научные по форме, но идеологические по сути1), основной целью которых было изучение и перевод произведений названных выше ученых-энциклопедистов, поэтов и мыслителей прошлого. Их наследие, как отмечалось, было признано национальным. Уже тогда идеологические конструкты в

1Конечно, это не умаляет научного значения названных работ сотрудников ИВ.

-333 -

национальной политике бывшего СССР (под лозунгом «свободное развитие наций») побуждали наполнять исторические пространства новых социалистических республик национальными нарративами и искать в прошлом героев, чаще всего, создавая их креативные (воображаемые) образы.

Одновременно акцент на «национальном наследии» всегда рисковал попасть под обвинение в «национализме», «местничестве», «популяризации феодальных ханских режимов и средневекового мистицизма»1 и т.п. Так случилось со знаменитым писателем и переводчиком Айбеком, которому поставили в вину попытку популяризовать тюркский эпос «Алпамыш», а также творчество «феодального правителя» Захир ад-дина Мухаммада Бабура2. Позже похожие обвинения были адресованы самому плодовитому арабисту-восто- коведу Института востоковедения М. Салье3. Такие же обвиненияклише в прозвучали в упомянутом письме-доносе и затем в критичекой газетной статье, особенно в адрес домулла – наиболее уязвимый в таких случаях «класс востоковедов», ассоциируемый с «пережитком», не способным ассимилироваться. Хотя инициаторами в возрождении «позитивного наследия» домулла не выступали никогда, несмотря на то, что оно было им ближе всего.

Во всяком случае, под настойчивым давлением добровольных и официальных идеологов от науки, произошла перемена исследова-

1В 1953 г. началась работа над составлением 3-го тома знаменитого каталога «Собрание восточных рукописей ИВ АН Уз ССР», посвященный суфийским сочинениям и биографиям знаменитых мусульманских мистиков. Однако ИВ и академия, после долгого обсуждения, не решилась преодолеть идеологический запрет. В результате президент АН Узбекистана обратился к знаменитому академику АН Таджикистана (и члену ЦК КП(б) Таджикской ССР) Бободжану Гафурову с просьбой написать особое введение к тому, «в котором политически заостренно излагалась бы сущность суфизма» (Архив АН РУз, ф. 1, оп. 1, д. 334, л. 39). За туманной фразой партийного вокабуляра («политически заостренно») крылась просьба представить критическую статью в отношении суфизма. Ответа Б. Гафурова в папке нет. По-видимому, он отказался, так как упомянутый том СВР вышел (1955) без его предисловия.

2Қаюмов. Ўзбекистон. 62-63, 148-бетлар.

3В этом отношении показательно выступление доктора наук арабиста М. Салье, который начал работу над произведениями ал-Фараби (Архив АН РУз, ф. 55, оп. 3, д. 27, л. 22. Текст Протокола № 5 от 5 апреля 1951 г). М. Салье заявил, что он «дезориентирован заявлениями Райнова» (доцент Исторического факультета Университета). К товарищу Райнову обратился Отдел идеологической работы ЦК КП(б) Уз ССР с просьбой оценить наследие ал-Фараби на предмет возможного «возрождения его памяти как ученого-материалиста» и проведения его 1000-летнего юбилея. Однако в своей экспертной записке Райнов назвал ал-Фараби мистиком и предложил воздержаться от проведения его юбилея. М. Салье обвинил Райнова в некомпетентности, поскольку «эксперт не знает арабского (языка)» и «ориентировался на неправильные иностранные переводы». М. Салье заверил, что его перевод более корректный, и он позволяет по-другому оценить наследие ал-Фараби. Его поддержал В. Захидов. По словам А. Каюмова, до этого М. Салье получил устный выговор за то, что пытается возродить память ученого-мистика.

-334 -

тельских приоритетов Института и его названия. «Злободневные и жгучие темы» по современному состоянию «Востока» оказались на первом плане, и во всех отчетах последующих лет их обсуждение на ученых советах выносится на первый план, а более привычная работа по переводам, академическим исследованиям или каталогизации обсуждаются в последнюю очередь1.

В результате был образован фактически новый «Институт востоковедения» на Востоке, став самым показательным продуктом советского идеологического концепта о «двух Востоках»2. Появившаяся еще в 1930-х годах формула «Зарубежный Восток» стала объектом идеологической и внешнеполитической манипуляции и была закреплена в качестве «жгучего жизненного направления» для советского (в том числе и узбекского) востоковедения.

«Зарубежный Восток» оказался «другим». Одновременно в докладах на ученых советах ИВ Среднеазиатские республики СССР

называются «Маяками социализма на Востоке»3. Советская идеология пыталась представить «Социалистический Восток» не просто как удачное воплощение ленинской идеи о «скачке из феодализма в социализм, минуя капитализм». «Социалистический Восток» должен был быть презентован в качестве позитивного примера странам «Зарубежного Востока», который начал освобождаться от колониализма и, естественно, искал пути собственного развития. Похоже, что советские партийные бонзы увидели шанс расширить «социалистический лагерь», представив «Зарубежному Востоку» пример лучшего Востока.

Итак, в момент «переориентации» исследовательских векторов ИВ критика «Зарубежного Востока» оказалась едва ли не главной темой советской пропаганды. «Другой/Зарубежный» Восток воспринимался в традиционно ориенталистском и имперском контекстах. Это был «плохой Восток», отсталый, упорно придерживающийся «средневековых традиций», который погряз в панисламизме, пантюркизме и прочих «измах» и вдобавок оказался угнетаемым англоамериканским империализмом4. Однако в нем, с точки зрения офици-

1См., например, протоколы ученых советов первых лет после публикации упомянутой статьи в газете «Правда»: Архив АН РУз, ф. 55, оп 3, д. 27.

2Именно так была названа статья академика Гулома Г. «Два Востока» (Правда Востока. 1950. 15 апреля, № 88/7988). В ней он обрисовал положительные перемены в «социалистическом Востоке» и подчеркнул негативные последствия колонизации в «Зарубежном Востоке».

3Архив АН РУз, ф. 55, оп. 3 д. 27, л. 3, 8, 9 и далее.

4Для этого достаточно посмотреть на работы востоковедов ИВ АН Уз ССР, начиная с 1950 и вплоть до начало 70-х годов. Позже исследования обрели более прагматический и аналитический характер.

-335 -