Материал: XX
стандартам. Эту работу выполнил А. Урунбаев, который сам много лет пользовался консультациями А. Муродова. Однако сильно изменить диссертацию и книгу не удалось, и поэтому по стилю языка и структуре обе работы обрели, так сказать, эклектический вид, т.е. оказались чем-то вроде осовремененных биографических словарей «тазкира». Еще более забавным оказалось то обстоятельство, что в списке использованной литературы (С. 196–197 книги) указаны работы К. Маркса и Ф. Энгельса «Об искусстве» (Москва, 1937), русский и узбекский варианты статьи В.И. Ленина «О литературе и искусстве» (Москва, 1957; Ташкент, 1958). Однако в самой работе А. Муродова они не использованы и ссылок на них нет. Очевидно, в этом случае мы также имеем дело с необходимой «идеологической декорацией», без которой диссертационные работы и монографии к защите и публикации не допускались.
Таким образом, домулла в советском/узбекском востоковедении прошли сложный путь. Привлеченные поначалу к работе с рукописями уже в конце сталинской эпохи они оказались жертвами неприязненного к себе отношения и сполна ощутили все особенности религиозной и идеологической политики большевиков. Затем, со сменой эпохи, когда отношение к выпускникам «медресе старого типа» стало лояльным, а их профессиональный статус и образование в исследованиях рукописной традиции фактически были приравнены к обладателям высшего светского образования («востоковедам»), домулла оказались счастливыми исключениями либерализации советской идеологии. Их диссертации стали своеобразными пропусками в советское востоковедение и советскую же историческую науку. Однако это не означало, что все из них научились писать в стиле и по методу, принятому в советском востоковедении или истории.
Джадиды в узбекском востоковедении
Кроме домулла, особый статус в востоковедении и исторической науке Узбекистана занимали бывшие реформаторы (джадиды). Сотрудники Института также причисляли их к домулла, поскольку они имели традиционное религиозное образование. Правда, они попали в Институт довольно поздно, уже после смерти Сталина, поскольку большая их часть оказалась в числе репрессированных режимом.
Известно, что как особое религиозное, социальное и политическое движение, джадиды начинали с попыток изменить способ образования, сопровождая свою деятельность критикой богословов
- 326 -
консервативного направления1. Кроме того, сами реформаторы были неоднообразными. Одни из них придерживались более умеренных взглядов в отношении форм и пределов модернизации уммы (не расставаясь собственно с религией и ратуя лишь за упрощение ритуалов); они относили себя к «правому крылу» джадидизма. Другие («левое крыло») отстаивали более глубокие социальные, политические и технологические перемены в обществе и оказались на одной политической и идеологической платформе с социалистами и затем с большевиками. Путь левых джадидов был достаточно символичным: от реформации религии к ее отрицанию2.
Еще в начале советской власти многие из джадидов увлекались историей, успели оставить интересные работы с использованием местных источников или документов3. Одним из первых реформаторов правого крыла джадидов, кто оказался затем в числе сотрудников Института по изучению восточных рукописей, был Ибодулло Одилов. Правда, он подчеркнуто отрицал свою принадлежность к джадидам (особенно после репрессий против них), хотя долгое время поддерживал связь с теми из них, кто удачно ассимилировался в реалии советского режима, прежде всего, с Садриддином Айни (см. в краткой биографии И. Одилова).
Из числа леворадикальных джадидов, кто оказался сотрудником ИВ АН Узбекистана был Лазиз Азиззода (Азиз-заде). Его первоначальное образование, естественно, было религиозным, а его дед был известен как профессиональный каллиграф (см. ниже в его биографии). В первые годы власти большевиков, Азиззода активно участвует в акциях новой власти, сделав затем приличную по тем временам карьеру. Он был близок со многими революционерами из джадидов, и позже стал позиционировать свою идеологию именно как джадидскую. Однако это обстоятельство сыграло крайне негативную роль в его жизни. Арест в 1927 г. прервал его карьеру.
Возврат Азиззода из тюрьмы произошел почти через 25 лет. Реабилитацию он (подобно многим его бывшим соратникам, кто
1Halid Adeeb. The Politics of Muslim Cultural Reform - Jadidism in Central Asia. Berkeley, Los Angeles, London, 1998.
2Журнал “Haqīqat» как зеркало религиозного аспекта в идеологии джадидов. Вводная статья, критический обзор и факсимиле: Б.М. Бабаджанов. Ташкент-Токио: CIAS,
2007. С. 42-45, 46, 48-49.
3См., например: Фитрат А. Три документа по аграрному вопросу в Средней Азии // Записки Института востоковедения АН СССР. 1933. Вып.2. С. 24–37. Можно так же при-
вести в пример почти все номера журнала « » (Образование и учитель) за 1928 и 1929 год, в которых регулярно появлялись статьи бухарского джадида Муссы Саиджанова, посвященные разным историческим темам. В них заметен критический взгляд на прошлое, однако «марксистская критика» ханских режимов еще не заметна.
- 327 -
остался в живых) воспринял как восстановление «революционной справедливости» и даже как личный триумф. Однако комплексы «незаслуженного преследования» остались надолго. И Азиззода, и Джуванмардиев всегда старались подчеркнуть личную значимость «в победе революции», «защите революционных завоеваний», и позиционировали себя как персоны, стоявшие «у истоков революционного дела и победы социализма»1.
Формально Азиззода состоял в отделе обработки рукописей, в той или иной степени принимая участие в работе над рукописями. Тем не менее, основное время тратил на составление записок и воспоминаний о своих былых соратниках по революционным преобразованиям в Туркестане.
Во всяком случае, Азиззода вполне серьезно относился к своему статусу советского партийного деятеля со стажем, внесшего значительный вклад в победу и становление социализма в Средней Азии, и потому полагал, что более чем заслужил того, чтобы церемония его погребения должна была пройти в стиле официальных советских похорон знаменитых личностей2.
Похожий путь прошел Абдулладжан Джуванмардиев (1892– 1979). Он родился в Коканде, где получил традиционное образование. Затем сошелся с местными джадидами и принял активное участие в масштабном проекте раннего советского времени по ликвидации
1Это цитаты из его многочисленных брошюрок и книг с воспоминаниями о первых революционерах Ташкента и Средней Азии. Правда, Азиззода остается достаточно осторожным и нигде не говорит открыто о репрессиях, добавляя в конце биографий некоторых расстрелянных лиц обычную фразу «умер в 1937/38/39 году» (См., например: Азиззода Лазиз. Янги хаёт курашувчиари. Тошкент: Фан. 1976. 11, 16-б.). Джуванмардиев в автобиографии пишет, что активно участвовал в становлении советской власти в Ферганской долине (см. приложение).
2В ИВ АН РУз до сих пор пересказывается курьезная история, связанная с тем как Л. Азиззода еще при жизни подготовил собственную могилу и сценарий своих похорон, во время которых должна была играть национальная музыка и русские (европейские) похоронные марши, произноситься речи над могилой и т.п. Азиззода лично определил состав Похоронной комиссии (обычно создаваемой при похоронах видных партийных и государственных чиновников), назначил председателя этой Комиссии, раздал им всем составленный им сценарий церемонии его погребения вместе с намогильными речами, записал на магнитофон музыку, которая должна будет сопровождать собственно похороны. Как говорили мне все мои интервьюёры, такое поведение «героя революции» не было проявлением старческих болезней. Ирония случая состояла даже не в том, что его своеобразная подготовка к собственным похоронам выдавала желание Азиззода остаться в истории даже самим фактом своей смерти. Двое его друзей, кого Азиззода уговорил стать Председателями Комиссий на его будущих похоронах и которые, как он полагал, переживут его, один за другим умерли раньше него. Усмотрев в этом «злой рок», никто из его близких не согласился стать «Председателем похоронной комиссии Азиззода». Ирония судьбы на этом не закончилась. Тщательная подготовка похорон оказалась напрасной, а судьба распорядилась иначе: после смерти, Азиззода был похоронен в обычном мусульманском стиле, с молитвой джаназа, без речей и музыки.
-328 -
безграмотности. В своей автобиографии он подчеркивает тот факт, что участвовал в «борьбе против басмачества», много сделал для укрепления Советской власти в Туркестане и затем в Узбекистане (см. его краткую биографию в приложении).
С момента деятельности в Институте он активно приступил к работе над разного рода документами по земельным и водораспределительным вопросам. Интересно, что перед защитой диссертации на соискание ученой степени кандидата наук, диплом А. Джуванмардиева об окончании юридических курсов не был признан достаточным для статуса «востоковеда». Как многие другие его коллеги из домулла, он предъявляет справку об окончании медресе (см. в приложении) и указывает приобретенную в нем специальность – филолог арабист, юрист. Такая формальность (признание «духовного образования») показала, что домулла обрели, наконец, статус «грамотных востоковедов», наряду со своими коллегами в Институте, кто закончил Восточный факультет университета.
Заключение
Еще до того, как я приступил к работе над этой статьей, под впечатлениями некоторых рассказов моих старших коллег, мне казалось, что группа домулла в советском научном учреждении, несмотря на прессинг, оставалась образцом верности старым этическим нормам и даже примером архаичности, сохранившейся под видом внешней «советизации». Это вполне подтверждали их фотографии, с которых на зрителя смотрят серьезные «старорежимные лица». Тем более, я не раз слышал разные рассказы о том, что в личной жизни и приверженности к религиозной обрядности большинство домулла не сильно менялись. В суровые сталинские времена они продолжали исполнять предписанную религиозную практику, хотя преимущественно молились в собственных домах. После смерти Сталина, когда религиозность не рассматривалась как уголовное преступление, большая часть домулла ИВ посещали несколько мечетей (в системе САДУМ) Ташкента, особенно в пятничные дни и во время молитв на мусульманские праздники (‘ид ал-курбан и ‘ид алфитр). Такие рассказы внушали мысль о том, что круг домулла в ИВ был каким-то особенным и очень архаичным мирком.
Позже, когда мне пришлось ближе знакомиться с их работами, записками, публикациями, сравнивать разнообразные интервью о них людей, кто близко знал их, я начал понимать, что даже такая локальная и небольшая среда ‘улама’-востоковедов не гомогенна, в
- 329 -
той или иной степени подвержена влиянию советского стиля жизни, риторики и мышления.
Оказалось, что знания, эрудиция и навыки домулла тоже не были исключительными, по крайней мере, едва ли могли быть достаточными для составления и публикации полноценного каталога имеющихся рукописей ИВ. Символично, что к этой работе в свое время был привлечен только И. Одилов. В составлении же первых 7–8 томов упомянутого знаменитого каталога (СВР) непосредственное участие приняли русские (затем советские) и узбекские востоковеды с светским образованием, которые, тем не менее, опирались на картотеку, составленную домулла.
Примерно то же можно сказать и об их переводческой деятельности. Как отмечалось, большинство из домулла не обладали требуемыми знаниями в тех разделах наук (математика, астрономия, тригонометрия, медицина и др.), которые были необходимы для перевода сложнейших сочинений средневековых ученых-энциклопедистов (исключением был С. Мирзоев). У домулла так же не было необходимых навыков по изданию источников, их академическому переводу с комментариями; они не знали даже правил сносок на литературу, что видно по тем публикациям (книгам, статьям1) и запискам, которые они оставили. Знания европейской литературы (в первую очередь востоковедной) тоже было весьма ограниченными. О знании теоретического языка советских исследований вовсе не приходится говорить.
По большому счету, освоить язык советской истории и советского востоковедения, скажем 50-х годов ХХ в., в качестве методологического инструмента не удалось многим востоковедам Ташкента, получившими советское образование. Среди них можно назвать таких знаменитостей, как У. Каримов, А. Урунбаев и многих других. Возможно по этой причине (видя очевидные противоречия и нонсенс большинства догм провинциального марксизма), такие ученые ограничили свою деятельность исключительно проблемами источниковедения, текстологии и переводами.
Возвращаясь к домулла, замечу, что в критический момент, когда их присутствие в Институте было под угрозой, оказалось, что именно они лучше всего и полноценно выполняют работу с введением в картотеку рукописей и литографированных изданий фонда. В дальнейшем некоторые из них смогли доказать, что способны поучаствовать в обширной переводческой и издательской деятель-
1 Самый примечательный пример – упомянутая книга А. Муродова (Ўрта осиё хаттотлик тарихидан).
- 330 -