Материал: XX

возник не случайно, вероятно еще в отрочестве, во многом благодаря, как писал он сам, родителям, у которых была семейная библиотека с книгами по истории Центральной Азии, всячески поддерживавшиен его интерес. В дальнейшем, уже в университете Висконсин-Мэдисон он знакомится с работами французского социолога Пьера Бурдье, с его теорией капиталов, использованной в его диссертационной работе, впоследствии вышедшей отдельной монографией: «The Politics of Muslim Cultural Reform», над которой он проработал почти десять лет. В этой серьезной монографии Халид воплотил наиболее популярные в то время тенденции в гуманитарных дисциплинах – не политизированный подход к изучению деятельности туркестанских джадидов, – сделав подробную социально-культурную презентацию, а этап их политического участия оценил, как неудачный опыт. Стоит отметить, что во многом это исследование стало дискурсообразующим. На наш взгляд наиболее интересным представляются некоторые его воззрения, касающиеся вопросов применимости критики ориентализма к истории России и связанные с этим дебаты с американским ученым Натаниэлем Найтом и комментариями российского историка М. Тодоровой.1

Диспут о применимости логики ориентализма (в нашумевшей одноименной работе Эдварда Саида «Ориентализм»2) в исследованиях о Российской империи на примере ее Центрально-Азиатских колоний столкнул героя нашего повествования в своеобразную философско-историческую дуэль с Натаниэлем Найтом. В этом споре, мы достаточно четко видим позицию А.Халида находящего «Российский случай» адекватным ключевым высказываниям в работе Саида. По этому поводу российский историк Мария Тодорова отмечает: «Для Халида работа Саида представляет собой яркий критический очерк, раскрывающий механику того, как власть использует знания для расширения своего господства; Саид для него является скорее источником вдохновения, чем архитектором научной модели3».

Халид пишет: «Само утверждение, что Россия не вписывается в дихотомию Восток/Запад, поскольку она, в действительности, к Западу не принадлежит, и что русский ориентализм «особенный», поскольку отличается от «настоящей», европейской, версии, –

Jadid Discourse // Russia’s Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700-1917. Bloomington: Indiana University Press, 1997. Р. 188-202; Он же. Culture and Power in Colonial Turkestan // Cahiers d’Asie Centrale. no. 17-18 (2009). Р. 403-436 // http://asiecentrale.revues.org/1278 и др.

1Тодорова. М. Есть ли русская душа у русского ориентализма? Дополнение к спору Натаниэля Найта и Адиба Халида // Российская империя в зарубежной историографии. М., 2005. С. 344-360.

2Саид Э.В. Ориентализм. М., 2006. С. 635.

3Тодорова.М. Есть ли русская душа у русского ориентализма? … С. 348.

-426 -

предполагает, разумеется, что существуют четко определенные границы самой Европы1. И далее. «С начала XIX столетия некоторые российские интеллигенты утверждали, что Россия отличается от Европы; и историки России слишком часто принимали это утверждение, как оно есть, не исследуя тех целей, которые преследовались этими риторическими заявлениями. Мы часто склонны не замечать совершенно очевидного факта – того, что это заявление о русском «своеобразии» было сформулировано на основе традиции, укорененной в немецком романтизме».

Вопрос о своеобразии колониального опыта России, Адибом Халидом сводится к дублированию имперских практик Западной Европы, здесь он пишет: «При этом мы не должны упустить из вида тот факт, что к началу XIX века «Восток» стал самостоятельной аналитической категорией в русской мысли, ассоциируясь с деспотизмом, фанатизмом, обманом, насилием и эротизмом и ничем не отличаясь от расхожих представлений о «Востоке» в остальной Европе»2.

Российский историк Мария Тодорова по этому поводу пишет: «Я

не разделяю и оптимизма Халида относительно того, что «как только мы признаем всю искусственность понятий «Европа» и «Запад», а также «Азия» и «Восток», мы сможем двигаться вперед, к политике их развенчания, и оставим миф об уникальности России покоиться с миром». Простое понимание искусственности категорий не поможет избавиться от реальности их влияния и, что еще важнее, избавиться от той действительности, которая порождает эти категории (даже если они уже полностью разоблачены)»3.

Как видим А. Халид относится к российскому варианту ориентализма, как ключевому актору в колониальной истории Центральной Азии. Современная Российская историография также не обойдена его вниманием, в частности А. Халид в своей статье «Culture and Power in Colonial Turkestan» ее оценивает достаточно пессимистично считая, что в большей части работ российских историков, проблема Центральной Азии, не рассматривается в постколониальном дискурсе. Он пишет: «Многие ключевые черты ортодоксальной историографии отретушированные при Сталине не изменились: о том что Российская империя создавалась через аннексии (присоединение), а не завоевания и что вхождение в Российскую империю, в конечном счете,

1Халид А. Российская история и спор об ориентализме // Российская империя в зарубежной историографии. М., 2005. С. 318

2Там же. С. 319.

3Тодорова. М. Есть ли русская душа у русского ориентализма? … С. 349.

-427 -

позиций прогрессистов по вопросу положения женщин Центральной Азии. В отличие от своего соотечественника Марианны Кэмп, делающей упор на «голосе» самой женщины, ее инициативах (agency), Адиб Халид останавливается на критике джадидами устоявшихся взглядов в отношении женщин, предлагавших расширить правовой статус женщин, постулируя это общественной, семейной и политической необходимостью: «Нации требовалась крепкая, стабильная семья, только это могло обеспечить условия прогресса. Эта была фундаментальная причина оппозиции джадидов к полигамии»1. Правда Кэмп в своей книге рассуждает несколько глубже Халида, в частности, мы находим весьма интересные критические замечания о некоторых рассуждениях М. Бехбуди и А. Фитрата относительно образования женщин2. По ее мнению, они в частности М. Бехбуди исходили из того, что умственные способности женщины не позволяет выдвигать к ней особые требования. Это мнение является спорным. У прогрессистов региона была иная ценностная схема, в которой улучшение положения женщин видели в культурном аспекте через образование. По мнению джадидов от этого зависела судьба мусульманского сообщества и его внутреннего состояния.

Научные работы Адиба Халида внесли значительный вклад в исследования по Центральной Азии. Например, его первый значительный труд о мусульманской культурной реформе «The Politics of Muslim Cultural Reform. Jadidism in Central Asia» стал и вовсе дискурсо-

образующим, который и в некоторой степени ориентиром в исследованиях для его западных коллег, а также наших отечественных историков. Возможно, мы даже можем говорить о том, что его научные изыскания совершили «смену парадигм» в изучении колониальной истории в духе научных революций Т. Куна, поскольку они обозначили некий отход не только от сугубо политического и политизированного угла презентации истории региона второй половины XIX

– XX вв. предложив продуктивные, междисциплинарные подходы в восприятии определенного среза (Центрально-азиатские джадиды) мусульманского сообщества в контексте имперского окружения. Конечно, он остается достаточно критичным в отношении российской историографии, так же как и в отношении Центрально-Азиат- ской. Слабые рабочие связи с отечественными учеными косвенно на это указывают, однако это не мешает уже сейчас рассматривать его как маститого «классика» зарубежного Туркестановедения.

1Khalid Adeeb. The Politics of Muslim Cultural Reform. Jadidism in Central Asia. University of California Press Berkeley. Los Angeles-Oxford, 1999. P. 226.

2Marianne Kamp. The New Woman in Uzbekistan. Islam, Modernity, and Unveiling Under Communism. University of Washington Press. Seattle & London, 2006. P. 24.

-429 -