Материал: XX

изучение ислама в советской среде, так как его выводы и подходы привели к повторению и подражанию, нежели к серьезной критической дискуссии и вызову ... »1.

Конечно, приходится констатировать, что в условиях «холодной войны» политизация научных исследований в большей или меньшей степени была свойственна для большинства западных советологов, в том числе и для Алексадра Беннигсена. Кроме того, на качестве исследований, безусловно, сказывались недостаток архивных материалов и невозможность доступа в регион для сбора материала. В связи с чем значительная часть работ опиралась, главным образом, на советскую аттеистическую литература, а западные авторы зачастую были вынуждены домысливать либо читать между строк.

Вместе с тем, все же следует подчеркнуть роль Александра Беннигсена в создании школы исследования Центральной Азии в послевоенный период, подготовке плеяды специалистов, и публикации обширного количества изданий, посвященных различным аспектам жизни мусульман в СССР. Он, несомненно, был и остается одним из наиболее значимых исследователей Центральной Азии советского периода, а его работы продолжают оставаться наиболее цитируемыми в современных западных исследованиях.

В этой связи работы англо-американских исследователей, посвященные различным аспектам эволюции ислама в Средней Азии в советский период, вне всякого сомнения представляют собой фундаментальное письменное наследие западной исторической науки и могут служить базой для последующих исследований религиозной ситуации в Центральноазиатском регионе.

«Постколониальные» теории в англоязычной историографии Центральной Азии

Историческая репрезентация колониальных сообществ традиционно вызывала жаркие диспуты в академическом сообществе, равно как и среди широкой общественности. Важное значение в этом смысле, к примеру, имел выход в свет работы Эдварда Саида «Ориентализм»2, обозначившая постколониальное направление исследо-

1DeWeese Devin. Islam and the legacy of Sovietology: a review essay on Yacov Roi’s Islam in the Soviet Union: Journal of Islamic studies. (Oxford Center for Islamic Studies), Vol. 13:3, 2002. P. 300.

2Саид Э.В. Ориентализм. М., 2006. С. 635.

-416 -

имперской репрезентации края, и обеспечение контроля над производством знания, решая, таким образом, представление о нем.

Касаясь же собственно поля и масштабов применения постколониальной теории, С. Горшенина, равно как и поддержавший ее впоследствии британский историк А. Моррисон, отмечают относительно позднее вовлечение ее инструментария в исследованиях истории Российского колониального владычества, в том числе и в Туркестане1.

Философия «постколониализма» на примере Туркестанского генерал-губернаторства сравнительно широко представлена в работах ряда англо-американцев – А. Халида, Д. Cахадео и некоторых других. Несмотря на критику отдельных положений вышеозначенной теории (наиболее характерным примером может служить дискуссия между А. Халидом и Н. Найтом опубликованная в журнале «Критика»2 о природе «русского» ориентализма), она тем не менее, продолжает оставаться доминирующим направлением в репрезентации образов колониального прошлого. (Центральное место в постколониальных исследованиях занимает концепция Подчиненного (Subaltern) – групп коренного населения, занимавших маргинальные позиции в колониальных государствах, и находившихся вне основного имперского дискурса. Предшествующие имперские подходы к объяснению и пониманию колонизируемого сообщества, представляли оценки «нецивилизованных» и «варварских», абсолютно пассивных масс народа и выражали негативное восприятие традиционной жизни автохтонного населения.

Между тем, как отмечает А. Моррисон: «… ни одно колониальное государство не было столь могущественным практически или идеологически, чтобы осуществлять полный контроль часто предполагаемый постколониализмом, ни одно колонизируемое население не было пассивным и доверчивым настолько, чтобы это сообщество, менталитет и вера легко манипулировались»3.

Свойственное европейской колониальной стилистике отображение различия между «Мы» и «Они» и создания образа Другого (Востока) в значении отсутствия «цивилизованности», «рациональ-

1Morrison A. The Pleasures and Pitfalls of Colonial Comparisons. Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 13, 4 (Fall 2012) P. 924.

2Khalid A. Russian history and the debate over orientalism // Kritika. N.S. Bloomington. 2000. Vol. 1, N. 4. P. 691–699; Knight N. On Russian orientalism: A response to Adeeb Khalid // Kritika. N.S. Bloomington. 2000. Vol. 1, N.4. P. 701–715.

3Morrison A. Указ. сочинение. С. 923.

-418 -

ности», «власти закона» не подразумевало восприятия истории с точки зрения самих колонизируемых.

Поэтому, для того чтобы быть «услышанными», подчиненные группы населения, должны были следовать европейским стандартам понимания, и аргументации. Таким образом, подобные подходы не давали настоящего «голоса» (мнения) колонизируемым группам.

Известные теоретики «постколониальной» теории – Гаятри Чакраворти Спивак и Белл Хукс1 отмечали, что для реальной передачи «истинного» голоса «угнетенного», ученые должны отойти от посреднической позиции между колонизаторами и угнетенными, избегая доминирования автора над объектом своего исследования. Так, например, американский исследователь Гаятри Чакраворти Спивак, известная в своей работе «Can the Subaltern Speak?» («Может ли подчиненный говорить?»), превосходно демонстрирует каким образом «голос» простой индийской женщины периода Британской Индии может быть отражен в колониальных архивах и то, каким образом предшествующие (до-постколониальные) исследовательские концепции и подходы оставляли без внимания этот голос, практически оставляя обширные группы общества не услышанными.

Рассмотрим еще ряд примеров применения постколониалистской логики в зарубежных исследованиях по колониальному прошлому Центральной Азии.

В монографии британского историка А. Моррисона «Russian Rule in Samarkand 1868 – 1910. A Comparison with British India» («Российское правление в Самарканде 1868 – 1910. Сравнение с Британской Индией») помимо характеристики неэффективности административной системы Туркестанского генерал-губернаторства, автором достаточно последовательно охарактеризованы некоторые оценочные модели восприятия официальными лицами поведенческих мотивов коренного населения2. В частности, А. Моррисон выделяет феномен «фанатизма» в риторике колониальных функционеров при отражении отношения к разного рода действиям со стороны местного населения. Так, в отчете Областного губернатора, говорится о сложном положении, в котором оказался джизакский преподаватель русско-туземной школы некий Мулла Нур Мухаммад. Вследствие

1Spivak Gayatri Chakravorty. Can the Subaltern Speak?” in Cary Nelson and Larry Grossberg, eds. Marxism and the interpretation of Culture. Chicago: University of Illinois Press, 1988: 271-313; Hooks, Bell. Marginality as a Site of Resistance, in R. Ferguson et al. (eds), Out There: Marginalization and Contemporary Cultures. Cambridge, MA: MIT, 1990:

2Morrison A.S. Russian Rule in Samarkand 1868-1910. A Comparison with British India. Oxford University Press 2008. P. 66-73.

-419 -

назначения в указанную местность нового муллы, поощрявшего враждебное отношение населения к русско-туземной школе, резко упала и посещаемость1. По мнению британского исследователя, этот случай вполне мог быть и вымыслом (или же попросту носить характер обычного бытового конфликта в среде местного населения), однако, в контексте оценочных определений в рапортах колониальной администрации он обретал экстремальное значение и наделял местное население некими устойчивыми предрассудками. Подобные примеры (донесений и отчетов), содержащие подозрение и тревогу чиновников относительно мотивации и поступков местного населения (в данном случае относительно распространения «мусульманской пропаганды» в мактабах и других учебных заведениях), по мнению А. Моррисона, зачастую носили параноидальный характер2.

В Монографии другого известного американского исследова-

теля Джефа Саходео «Russian Colonial Society in Tashkent 1865 – 1923»

(«Российское колониальное общество в Ташкенте») также приводятся некоторые модели репрезентации колониального Ташкента. Автор, в частности, прослеживает характер саморепрезентации колониальных структур и навязывания подобного образа местному населению. В качестве примера, Cахадео освещает установленную практику особого приветствия генерал-губернаторов в центре города перед строем войск и делегаций местного населения, а также различного рода парады и процессии (в честь взятия Ташкента или погребения генерала фон Кауфмана). Автор, в частности, приводит известное описание Н.П. Остроумова: «Процессия должна произвести сильное впечатление на местных…. Туземные части городов собирали большие группы населения всех возрастов; женщины и дети наблюдали за парадом с крыш своих домов. Особенно для местных женщин это был шанс увидеть подобную массу русских мужчин и женщин разных возрастов и социальных категорий. Все местное население с удивлением смотрело на эту процессию, для которого у них не было своего эквивалента»3. По мнению Cахадео, посредством подобных мероприятий, помимо прочего, власти демонстрировали коренному населению и пытались привить представление о превосходстве и силе империи. С другой стороны, исследователь считает, что позиции и голос некоторых групп местного населения отнюдь не был пассивным, имея в виду участие некоторых ташкентских джадидов в

1Morrison A.S. Russian Rule in Samarkand 1868-1910… Р. 70.

2Там же С. 73.

3Sahadeo Jeff. Russian Colonial Society in Tashkent 1865-1923. Indiana University Press, Bloomington, 2007. P. 52.

-420 -