Материал: Estestvennoe_pravo_i_istoria_pdf

Здесь возникает вопрос, кому быть судьей того, какие средства не< обходимы для самосохранения человека, или какие средства пра< вильны или справедливы. Классики ответили бы, что естественный судья – человек практической мудрости, и этот ответ в конце кон< цов вернул бы к точке зрения, что просто наилучший режим – абсо< лютное правление мудрых, а наилучший осуществимый режим – правление джентльменов. По Гоббсу, однако, каждый сам является естественным судьей того, какие средства уместны для своего само< сохранения. Ибо даже если допустить, что мудрец, в принципе, бу< дет лучшим судьей, он куда менее будет заботиться о самосохране< нии данного дурака, чем сам этот дурак. Но если каждый, как бы он ни был глуп, по природе является судьей того, что нужно для его самосохранения, то не будет ничего, что незаконно будет считать нужным для самосохранения: по природе справедливо всё24. Мы можем говорить о естественном праве на глупость. Более того, если каждый по природе судья того, что способствует его самосохране< нию, то согласие имеет превосходство над мудростью. Но согласие не эффективно, если оно не трансформируется в подчинение госу< дарю. По указанной причине государь является государем не в силу своей мудрости, но потому, что он стал государем по фундаменталь< ному договору. Это ведет к дальнейшему заключению, что приказ или воля, а не размышление или разум, есть суть суверенности или что законы являются законами не в силу истины или рассудитель<

**– высшего блага (лат.). – Прим. перев.

***– состояние закона природы (лат.). – Прим. перев.

****– в чистой природе, хотя и в язычниках (лат.). – Прим. перев.

*****– в состоянии чистой природы, даже если бы там существова< ло общество почитателей истинного Бога согласно с законом природы (лат.). – Прим. перев.

****** – состояние природы, естественное состояние (лат.). – Прим. перев.

******* – состояние христианского закона (лат.). – Прим. перев.

******** – прежде человеческого деяния или ранее естественного состояния (лат.). – Прим. перев.

24 De cuve, I, 9; III, 13; Leviathan, chaps. xv (100) and xlvi (448).

ности, но единственно в силу авторитета25. В учении Гоббса верхо< венство авторитета, в отличие от разума, следует из чрезвычайного расширения естественного права индивида.

Попытка дедуцировать естественный закон или нравственный закон из естественного права на самосохранение или из неизбеж< ной силы страха насильственной смерти привела к далеко идущим изменениям в содержании нравственного закона. Эти изменения означали, в первую очередь, существенное упрощение. Мысль XVI и XVII веков вообще была склонна к упрощению нравственной док< трины. По меньшей мере, эта склонность легко растворилась в бо< лее широком интересе к гарантии актуализации правильного обще< ственного строя. Пытались заменить «несистематическое» множе< ство нередуцируемых добродетелей единственной добродетелью, или единственной основной добродетелью, из которой можно было бы вывести все другие добродетели. Существовало два протоптан< ных пути, на которых эта редукция могла быть достигнута. В нрав< ственном учении Аристотеля, «чьи мнения являются сегодня и в этой части более авторитетными, чем любые другие человеческие писания» (Гоббс), есть две добродетели, включающие в себя все ос< тальные добродетели, или, можно сказать, две «общие» добродете< ли: великодушие, которое включает все остальные добродетели, на< сколько они способствуют совершенству индивида, и справедливость, которая включает все остальные добродетели, насколько они спо< собствуют служению человека другим людям. Соответственно, можно было бы упростить нравственную философию, сводя нравственность либо к великодушию, либо к справедливости. Первое сделал Декарт, второе Гоббс. Выбор последнего имел то особое преимущество, что способствовал дальнейшему упрощению нравственной доктрины: безусловное отождествление доктрины добродетелей с доктриной нравственного или естественного закона. Нравственный закон, в свою очередь, мог быть значительно упрощен дедукцией из есте< ственного права на самосохранение. Самосохранение требует мира. Нравственный закон поэтому стал совокупностью правил, которым должно подчиняться, чтобы был мир. Точно так же, как Макиавел< ли свел добродетель к политической добродетели патриотизма, Гоббс свел добродетель к общественной добродетели миролюбия. Те виды

25 De cuve, VI, 19; XIV, 1 and 17; Leviathan, chap. xxvi (180); ср. также Sir Robert Filmer, Observation concerning the Original of Government, Preface.

человеческого совершенства, которые не имеют прямого или не< двусмысленного отношения к миролюбию, – мужество, умеренность, великодушие, щедрость, не говоря уже о мудрости, – перестают быть добродетелями в строгом смысле. Справедливость (вместе с беспри< страстностью и милосердием) остается добродетелью, но ее смысл испытывает радикальное изменение. Если единственным безуслов< ным нравственным фактом является естественное право каждого на самосохранение и, следовательно, все обязательства по отноше< нию к другим вытекают из договора, тогда справедливость стано< вится тождественной обычаю выполнять собственные договоры. Справедливость не состоит более в следовании нормам, независи< мым от человеческой воли. Все существенные принципы справед< ливости – правила коммутативной и дистрибутивной справедливо< сти или Вторая Скрижаль Декалога* – перестают иметь присущую им действительность. Все существенные обязанности вытекают из взаимного согласия договаривающихся сторон и поэтому – на прак< тике – из воли государя26. Ибо договор, который делает возможны< ми все остальные договоры, есть общественный договор, или дого< вор о подчинении государю.

Если добродетель отождествлена с миролюбием, порок будет тождественным той привычке или той страсти, которая сама по себе несовместима с миром, поскольку она и так по существу преднаме< ренно наносит обиду другим; порок становится практически тож< дественным гордости или тщеславию, или amour propre** скорее, чем распущенности или слабости духа. Иными словами, если доброде< тель будет сведена к общественной добродетели или благожелатель< ности, или доброте, или «либеральным добродетелям», то «суровые добродетели» самообладания потеряют свой статус27. Здесь мы опять должны прибегнуть к Бёрковскому анализу духа Французской Рево<

* – «Десять заповедей» разделены на две «скрижали», по пять за< поведей в каждой. Традиционно вторая скрижаль (запрет уби< вать, прелюбодействовать, красть, лжесвидетельствовать, же< лать чужого) составляет правила коммутативной и дистрибутив< ной справедливости. – Прим. перев.

26 Elements, I, 17, sec. 1; De cive, Ep. ded.; III, 3–6, 29, 32; VI, 16; XII, 1; XIV, 9–10, 17; XVII, 10; XVIII, 3; De bomine, XIII, 9; Leviathan, chaps.

xiv(92), xv (96, 97, 98, 104); and xxvi (186).

**– самолюбие (фр.). – Прим. перев.

27 «Temperantia privatio potius vitiorum quae oriuntur ab ingeniis cupidis (quibus non leaditur civitas, sed ipsi) quam virtus moralis

люции; ибо полемические преувеличения Бёрка были и остаются необходимыми для разоблачения преднамеренной и непреднаме< ренной лжи, под маской которой представлялась «новая нравствен< ность»: «Парижские философы ... подрывают или представляют оди< озным или презренным тот класс добродетелей, который сдержи< вает аппетиты... Вместо всего этого они подставляют добродетель, которую сами называют гуманностью или благожелательностью»28. Эта замена – суть того, что мы назвали «политическим гедонизмом».

Чтобы определить смысл политического гедонизма в несколь< ко более точных терминах, надо противопоставить учение Гоббса неполитическому гедонизму Эпикура. Пунктами, по которым Гоббс мог согласиться с Эпикуром, были следующие: хорошее по существу тождественно с приятным; добродетель поэтому желательна не сама по себе, но только с целью достижения удовольствия или во избе< жание боли; жажда чести и славы – совершенно напрасна, т. е. чув< ственные удовольствия как таковые предпочтительнее чести или славы. Чтобы обеспечить возможность политического гедонизма, Гоббс должен был возразить Эпикуру в двух ключевых пунктах. Во< первых, он должен был отвергнуть молчаливое отрицание Эпику< ром естественного состояния в строгом смысле, т. е. таких дополи< тических условий жизни, при которых человек пользуется естествен< ными правами; ибо Гоббс согласился с идеалистической традицией во мнении, что претензия гражданского общества выстоит либо падет вместе с существованием естественного права. Кроме того, он не мог принять последствий разделения Эпикуром необходимых есте< ственных желаний и ненеобходимых естественных желаний; ибо это разделение подразумевало, что счастье требует «аскетическо< го» стиля жизни и что счастье состоит в состоянии покоя. Высокие Эпикуровы требования самообладания неизбежно были обречены остаться утопическими по отношению к большинству людей; поэтому «реалистическим» политическим учением они должны были быть отброшены. «Реалистический» подход к политике заставил Гоббса снять все ограничения на стремления к излишним чувственным удо<

28 Letter to Rivarol of June 1, 1791.

вольствиям, или, точнее, к commoda hujus vitae*, или к власти, за ис< ключением тех ограничений, которые обязательны ради мира. По< скольку, как сказал Эпикур, «Природа делает легкодоступным [толь< ко] необходимое», эмансипация желания комфорта требовала, чтобы наука была поставлена на службу удовлетворения этого желания. Она требовала, прежде всего, чтобы функция гражданского общества была радикально переопределена: «хорошая жизнь», ради которой люди вступают в гражданское общество, отныне не жизнь челове< ческого совершенства, но «легкая жизнь» как вознаграждение за тяж< кий труд. И священный долг правителей отныне не «делать граж< дан хорошими и исполнителями благородных дел», но «стараться, насколько это можно осуществить с помощью законов, обильно снабжать граждан всевозможными хорошими вещами . . . способ< ствующими наслаждению»29.

Нам нет необходимости следовать за мыслью Гоббса по его пути от естественного права каждого, или от естественного состояния, к созданию гражданского общества. Эта часть его доктрины являет< ся не более чем строгим следствием из его посылок. Она венчается доктриной суверенности, классическим сторонником которой он и был по общему признанию. Доктрина суверенности есть право< вая доктрина. Суть ее не в том, что целесообразно передать полно< ту власти правящему авторитету, но в том, что эта полнота принад< лежит правящему авторитету по праву. Права суверенности даны верховной власти не на основании позитивного закона или всеоб< щего обычая, но на основании естественного закона. Доктрина су< веренности формулирует естественный общественный закон30. Есте<

* – благам этой жизни. – Прим. перев.

29De cive, I, 2, 5, 7; XIII, 4–6; Leviathan, chaps. xi (63–64) and xiii end;

De corpore, I, 6.

30Leviathan, chap. xxx, четвертый и пятый параграф латинской версии; De cive, IX, 3; X, 2 начало и 5; XI, 4 конец; XII, 8 конец; XIV, 4; ср. также Malebranche, Traité de morale, rd. Joly, p. 214. Есть разница между естественным законом в обычном смысле и ес< тественным общественным законом; естественный обществен< ный закон и его субъект (государство) основываются на фунда< ментальном фикции, на фикции, что желание государя есть желание всех и каждого, или что государь представляет всех и каждого. Желание государя должно рассматриваться как жела< ние всех и каждого, тогда как фактически есть существенное различие между желанием государя и желаниями индивидов, чьи желания единственно являются естественными: подчиняться

ственный общественный закон – jus publicum universale seu natura le* – новая дисциплина, возникшая в XVII веке. Она возникла вслед< ствие того радикального изменения курса, которое мы пытаемся понять. Естественный общественный закон представляет собой один из двух характерных для Нового Времени видов политической фи< лософии, вторым из которых является «политика» в смысле Маки< авеллиевого «государственного интереса». Оба они фундаменталь< но отличаются от классической политической философии. Несмотря на их противоположность друг другу, они движимы существенно одним и тем же духом31. Их источник – забота о таком правильном или здравом устройстве общества, актуализация которого была бы вероятной, если не бесспорной, или не зависела бы от случая. Со< ответственно, они намеренно принижают цель политики; они больше не беспокоятся об обладании ясным взглядом на самую высшую по< литическую возможность, по отношению к которой можно ответ< ственно судить обо всех актуальных политических устройствах. Школа «государственного интереса» заменила «наилучший режим» «эффективным государством». Школа «естественного обществен< ного закона» заменила «наилучший режим» «легитимным государ< ством».

Классическая политическая философия признавала разницу между наилучшим режимом и легитимными режимами. Она декла< рировала поэтому множество типов легитимных режимов, следова< тельно, ответ на вопрос, какой тип режима легитимен при данных обстоятельствах, зависит от этих обстоятельств. Естественный об< щественный закон, напротив, интересуется тем правильным обще<

31 Cf. Fr. J. Stahl, Gischichte dtf Rechtiphilosophu (2d ed.), p. 325; «Es ist eine Eigentümlichkeit der neuern Zeit, dass ihre Staatslehre (das Naturrecht) und ihre Staatskunst (die vorzugsweise sogenannte Politik) zwei völlig verschiedene Wissenschaften sind. Diese Trennung ist das Werk des Geistes, welcher in dieser Periode die Wissenschafe beherrscht. Das Ethos wird in der Vernunft gesucht, diese hat aber keine Macht über die Begebenheiten und den natürlichen Erfolg; was die äusserlichen Verhältnisse fordern und abnöthigen, stimmt

ственным строем, чья актуализация возможна при всех обстоятель< ствах. Он поэтому пытается обрисовать тот общественный строй, который может претендовать на легитимность или справедливость во всех случаях, безотносительно к обстоятельствам. Естественный общественный закон, можно сказать, заменяет идею наилучшего режима, которая не дает и не намерена давать ответ на вопрос о том, какой строй справедлив здесь и сейчас, идеей справедливого общественного строя, которая отвечает на основной практический вопрос раз и навсегда, т. е. безотносительно к месту и времени32.

Естественный общественный закон намерен дать такое универ< сально обоснованное решение политической проблемы, которое будет универсально применимо на практике. Иными словами, тог< да как в соответствии с классиками политическая теория как тако< вая существенно нуждается в дополнении практической мудростью государственного мужа на данном месте, новый тип политической теории решает как таковую ключевую политическую проблему: ка< кой строй справедлив здесь и сейчас. В решающем отношении тог< да больше нет нужды в искусстве управлять государством, как в чем< то отличном от политической теории. Мы можем назвать этот тип мышления «доктринерством» и скажем, что доктринерство впер< вые появилось внутри политической философии – ибо юристы со< ставляют совершенно своеобразный класс – в XVII веке. В это вре< мя разумная гибкость классической политической философии ус< тупила фанатической жёсткости. Политический философ становился всё больше и больше неотличим от партизана. Историческое мыш<

~ gar nicht mit ihr überein, verhält sich feindlich gegen sie, die Rücksicht auf dasselbe kann daher nicht Sache der Ethik des Staates sein»*. Ср. Grotius De jure belli. Prolegomena, sec. 57.

* – Это своеобразие Нового Времени, что его учение о государ< стве (естественное право) и искусство управления государством (преимущественно так называемая политика) – две совершен< но разных науки. Это разделение есть произведение духа, гос< подствующего в этот период науки. Этос становится искомым здравым смыслом, но он не имеет никакой власти над события< ми и естественными достижениями; то, чего требуют и к чему принуждают внешние условия, совершенно не соответствует ему, ведет себя по отношению к нему враждебно, оглядка на него не может быть делом государственной этики» (нем.). – Перев. А. А. Миллера.

32 Ср. De cive, praef. до конца, о совершенно отличном статусе воп< роса о наилучшей форме правления, с одной стороны, и вопро< са о государе, с другой.

ление XIX века постаралось возвратить искусству государственно< го управления ту широту, которую естественный общественный за< кон так строго ограничил. Но, поскольку это историческое мышле< ние было полностью зачаровано «реализмом» Нового Времени, ему удалось разрушить естественный общественный закон только по< средством одновременного разрушения всех нравственных прин< ципов политики.

Что касается в особенности учения Гоббса о суверенности, то его доктринёрский характер наиболее явно проявляется в отрече< ниях, которые оно предполагает. Оно предполагает отречение от возможности различать хорошие и плохие режимы (монархию и тиранию, аристократию и олигархию, демократию и охлократию), так же как и от возможности смешанных режимов и «верховенства закона»33. Поскольку эти отречения расходятся с наблюдаемыми фактами, доктрина суверенности практически равнозначна отре< чению не от существования, но от легитимности упомянутых воз< можностей: Гоббсова доктрина суверенности приписывает суверен< ному государю или суверенному народу безоговорочное право пре< небрегать всеми правовыми и конституционными ограничениями в соответствии со своими желаниями34, и она налагает даже на ра< зумных людей запрет естественного закона на осуждение государя и его действий. Но было бы неправильно упускать из виду тот факт, что основной недостаток доктрины суверенности разделяют, хотя до разной степени, и все остальные виды доктрин естественного общественного закона. Достаточно вспомнить только о практичес< ком значении доктрины, что единственным легитимным режимом является демократия.

33De cive, VII, 2–4; XII, 4–5; Leviathan, chap. xxix (216). См., тем не менее, упоминание о легитимности царей и о нелегитимности правителей в De cive, XII, 1 и 3. De cive, VI, 13 конец и VII, 14, показывает, что естественный закон, как Гоббс его понимает, предоставляет основу для объективного различения между цар< ством и тиранией. Ср. также ibid., XII, 7, c XIII, 10.

34Что касается различия между Гоббсовой доктриной и практи< кой человечества, см. Leviathan, chaps. xx конец и xxxi конец. Что касается революционных последствий Гоббсовой доктри< ны суверенности, см. De cive, VII, 16 и 17, также как и Leviathan, chaps. xix (122) и xxix (210): отсутствие права предписания; го< сударь есть нынешний государь (см. Leviathan, chap. xxvi [175]).

Классики представляли режимы (politeiai) не столько в терми< нах учреждений, сколько в терминах целей, действительно пресле< дуемых обществом или его авторитетной частью. Соответственно, они считали наилучшим режимом тот, чьей целью является добро< детель, и они полагали, что хотя надлежащие учреждения дейст< вительно необходимы для установления и сохранения правления добродетельных, но их важность только вторична по сравнению с «образованием», т. е. формированием нравов. С точки зрения есте< ственного общественного закона, напротив, для создания правиль< ного общественного строя требуется не столько формирование нравов, сколько разработка надлежащих учреждений. Как выразил< ся Кант, отвергая взгляд, будто для установления правильного об< щественного строя требуется народ ангелов: «Как бы жестко это ни звучало, но проблема создания государства [т. е. справедливого об< щественного строя] разрешима даже для народа чертей, при усло< вии только, что они обладают разумом, т. е. при условии, что они руководствуются просвещенным эгоизмом; основной политической проблемой является просто «хорошее устройство государства, на которое человек, несомненно, способен». По словам Гоббса, «когда [державы] разрушаются не посредством внешнего насилия, но из< за внутреннего беспорядка, виноваты в этом люди не в качестве исходного материала оных, но в качестве их творцов и устроителей»35. Человек в качестве творца гражданского общества может решить раз и навсегда проблему, свойственную человеку как исходному ма< териалу гражданского общества. Человек может гарантировать ак< туализацию правильного общественного строя потому, что он спо< собен подчинить человеческую природу, понимая механизмом стра< стей и манипулируя им.

Существует термин, в наиболее сжатой форме выражающий результат изменения, совершенного Гоббсом. Этот термин – «власть». Именно в политической доктрине Гоббса власть впервые становится eo nomine* центральной темой. Принимая во внимание, что, по Гоб< бсу, наука как таковая существует ради власти, то в целом философию Гоббса можно назвать первой философией власти. «Власть» – дву< смысленный термин. Он означает potentia**, с одной стороны, и

35 Leviathan, chap. xxix (210); Kant, Eternal Peace, Definitiv Articles, First Addition.

* – именно под таким именем (лат.). – Прим. перев.

** – власть (лат.). – Прим. перев.

potestas* (или jus** или dominium***), с другой36. Он означает и «фи< зическую» власть и «юридическую» власть. Эта двусмысленность су< щественна: только в случае, если potentia и potestas совпадают друг с другом по существу, может существовать гарантия актуализации правильного общественного строя. Государство как таковое есть и величайшая человеческая сила, и высший человеческий авторитет. Юридическая власть есть непреодолимая сила37. Необходимое со< впадение величайшей человеческой силы с высшим человеческим авторитетом строго соответствует необходимому совпадению мощ< нейшей страсти (страха насильственной смерти) со священнейшим правом (правом на самосохранение). Potentia и potestas имеют общее в том, что обе они могут быть поняты только в противопоставле< нии и в отношении к actus******: potentia человека есть то, что чело< век может сделать, а potestas или, выражаясь более широко, право

* – возможность (лат.). – Прим. перев.

**– право (лат.). – Прим. перев.

***– обладание (лат.). – Прим. перев.

36 Ср., напр., заголовки главы x английской и латинской версий Leviathan и заголовки Elements, II, 3 и 4, с таковыми De cive VII и IX. В качестве примера синонимичности использования potentia

иpotestas см. De cive, IX, 8. Сравнение заголовка Leviathan с Пре< дисловием De cive (начало раздела о методе) подсказывает, что «власть» тождественна «порождению». Ср. De corpore, X, 1: potentia то же самое, что causa****. В противоположность епископу Брам< холу (Bramhall), Гоббс настаивает на идентичности «власти» и «потенциальности» (English Works, IV, 298)*****.

****– причина, возможность (лат.). – Прим. перев.

*****– Многосмысленность английского слова «power» не только не устраняется отсылкой к латинским терминам, но еще боль< ше усиливается, облако смысла этого слова размазывается, раз< мывается. Эта многосмысленность только по видимости устра< няется переводом на русский язык словом «власть». На самом деле это еще и «сила», и «возможность», и «порождение» как деяние, и привычная нам «причина» (causa) как начало, «воз< можность стать» вещи. И «сила», и «власть», и «возможность»,

и«начало», и «порождение» перекрываются в своих смыслах,

иэта область перекрывания есть принуждение. Сила тяготения, власть земного притяжения, сила закона, власть государства, сила привычки, власть страсти; во всех этих словосочетаниях заключается возможность (potentia) принуждения, способность заставить быть, привести в некое состояние, заставить совер< шать некие действия – «власть». – Прим. перев.

37 De cive, XIV, 1, XVI, 15; Leviathan, chap. x (56).

****** – действие (лат.). – Прим. перев.