Материал: + Проблемы криминологии. Курс лекций
281
ственную роль играет субъективный фактор. Тем более, что в фокусе преступления бывают отражены, прежде всего (нередко, заметим, не самые худшие), свойства человека, его сознания, воли, сердца и тела.
Трудность в объяснении преступления создает сам человек, который, как известно, даже для себя самого является извечной загадкой. Кто он по природе – носитель добра или зла? Что отличает человеческую природу: врожденное стремление к созиданию или к разрушению?
Конечно, можно предположить, что человек – исключительно вместилище добра и созидатель, как считают представители гуманитарной этики456. Но, в таком случае, почему бы не согласиться и с их противниками, полагающими, что человек по природе склонен к враждебности, завистливости, ревности и т. п.?
Наверное, следует признать и то, и другое, как предполагал З. Фрейд, который «не рассматривает человека ни как по существу доброго, ни как по существу злого, но как ведомого двумя равными и противоположно направленными силами»457. Дуалистический взгляд на природу человека характерен для многих гуманитариев. Он вполне объясним, поскольку весь мир и человек в нем как органическая составляющая подвластен закону единства и борьбы противоположностей.
Преступление – явление парадоксальное: в нем мы находим, как явное выражение зла, так и не менее очевидное проявление… добра. И это, к сожалению, нормально, т. е. соответствует названному выше закону. Потому и существует довольно распространенное мнение, на которое, в частности, ссылался академик РАН В.Н. Кудрявцев: «Отнюдь не всякий, кто соблюдает законы, хорош, и не всегда можно назвать плохим их нарушителя»458.
В преступлении нередко проявляется элемент этики, акт мужества, решения личных, политических проблем, удали, искусности в каком-либо деле
456См.: Фромм Э. Психоанализ и этика. – М., 1993. – С. 162.
457Указ. соч. – С. 164.
458Кудрявцев, В.Н. Преступность и нравы переходного общества. – М.: Гардарика, 2002. – С. 37.
282
ит.д. Например, убийство в рыцарском поединке, позже в дуэли, соперника было делом чести, доказательством нежнейшей любви к избраннице (?!). Честь самурая вообще ценилась дороже жизни, даже собственной. Достаточно было одного слова, задевшего честь самурая, неуважительного отношения к воину, чтобы в ход было пущено оружие. Преступление как элемент корпоративной этики воспринималось всеми рыцарскими кодексами – самурайским, европейским, русским (идеологом которого был И.С. Пересветов).
Известный нам криминалист-классик Чезаре Беккариа писал: «Существует замечательное противоречие между гражданскими законами, охраняющими личность и имущество граждан более ревниво, чем что-либо другое,
изаконами так называемой чести, для которой общественное мнение дороже всего»459. И далее Ч. Беккариа так повествовал об одном из кровавых обычаев, распространенных среди высших сословий – поединках: «Тщетно пытались законы, угрожая смертью принявшему вызов на поединок, искоренить обычай, объясняемый страхом перед тем, чего некоторые боятся больше смерти. Человек чести знает, что, лишаясь уважения других, он будет обречен на совершенное одиночество – состояние, невыносимое для общественного человека, или же станет мишенью для насмешек и оскорблений, повторение которых пересилит страх перед наказанием»460.
Анализируя этические системы средневековой Европы, криминалистсоциолог Габриэль Тард писал, в частности, о воровстве как «почетном занятии» немецких дворян, «рыцарях-грабителях», о важных сеньорах, делавших забаву из воровства и поджогов, об аристократических убийствах, привилегированных отравлениях при дворцах и замках, об изнасиловании, считавшемся «еще большим, чем грабеж, убийство и поджог, развлечением для военных и правящих классов», обычае насиловать и грабить в военное время как военной этике461.
459Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях // Законность. – 1993. – № 2. – С. 33.
460Там же. – С. 30.
461См.: Тард Г. Преступник и преступление. Сравнительная преступность. – С. 120 – 125.
283
Говоря о преступлении как элементе этики, нельзя обойти вниманием обычаи и нравы русского народа (с его кулачными боями, ритуальным воровством, кровной местью), купечества (обманывающего на ярмарке и спешащего замолить свой грех, увлекающегося медвежьей травлей).
Описывая жестокие обычаи языческих славян, Н. М. Карамзин писал, «что всякая мать имела у них право умертвить новорожденную дочь, когда семейство было уже слишком многочисленное…Сему обыкновению не уступало в жестокости другое: право детей умерщвлять родителей, обремененных старостями и болезнями, тягостных для семейства и бесполезных согражданам»462. И никто никого при этом не считал извергами: напротив, например, те же «отцеубийцы» славились почтительным отношением к родителям и заботой об их благосостоянии463. Очевидно, идею эвтаназии, активно обсуждаемую сегодня в обществе, следует представлять не столько «эхом» «дерзкой» культуры Запада, сколько варварской культурой и русских славян.
Интересен и такой обычай древних славян, как оправданное воровство. Так, всякий путешественник воспринимался ими как бы священным. Его старались хорошо угостить. При этом, если бедный человек был лишен возможности угостить иностранца, ему позволялось украсть нужное у соседа богатого, т. е. важный долг гостеприимства оправдывал преступление464.
Подобные обычаи существовали у славян и в поздние времена. Например, в XI-XIII вв. ловкое и умелое воровство народом Древней Руси рассматривалось как дело доблести;465 а в конце XIX века в российских селениях девушкам и парням прощалось «ритуальное воровство» – ради получения средств для оплаты расходов на посиделки466.
462 Карамзин Н.М. История государства Российского: в 6-ти книгах / Вступительная статья В.Г. Перельмутера. Книга 1 / Т.1. – М., 1993. – С. 65.
463Там же. – С. 39.
464Там же. – С. 64.
465См.: Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX
в.). В 2 т.2-е изд,, испр. – СПб, 2000. – С. 69. 466 Там же. – С. 69.
284
В реальной жизни, например, убийство (даже самоубийство) как умышленное лишение жизни человека человеком во все времена оценивалось и ныне оценивается по-разному, даже с позиции права: убийство матерью новорожденной дочери (но не сына, будущего воина) в слишком многочисленном семействе как жестокий варварский обычай славян и убийство матерью новорожденного ребенка как преступление у современных русских славян; самоубийство как ритуальный самурайский акт морального самоосуждения; как самопожертвование в форме добровольного сжигания жены с трупом мужа у древних славян и, наконец, как преступление (вид убийства), запрещенное только петровскими «Воинскими артикулами» (1715 г.) и караемое… смертной казнью, и др.
Известно же, что добро и зло легко поменять местами; и вовсе не манипулируя этим, а добросовестно усматривая в том и другом случае – подвига и преступления – долг и превосходное намерение (по Гегелю), например, намерение истребить дурное (зло). В этом случае субъект, совершающий убийство, находит в нем «удовлетворение чувства своей правоты, права вообще, и уверенность в дурных свойствах другого, его неправоты по отношению ко мне или к другим, по отношению к миру или народу вообще»467. И в таком убийстве «исчезает» всякое различие между добром-подвигом и зломпреступлением.
Но такого не должно быть в условиях конкретной правовой реальности, в рамках действующего законодательства, «должные» нормы которого, говоря словами Еллинека, представляют собой «минимум моральности»468. В связи с этим общественно опасное деяние, хотя и является основанием уголовной ответственности (ст. 8 УК РФ), но, как отмечал П.А. Сорокин, не является преступным по своей природе469. Преступление, по мнению ученого, не является определением теоретическим, поскольку оно изучается не с точ-
467Гегель Г.В.Ф. Философия права. – С. 188.
468См.: Сорокин П.А. Человек. Цивилизация. Общество / Общ. ред., сост. и предисл. А.Ю.
Согомонова: Пер. с англ. – М., 1992. – С. 79. 469 Там же. – С. 61.
285
ки зрения сущего, а с учетом практической необходимости и потому преступление есть «определение практическое, исходящее из принципа долженствования и отвечающее на вопрос: что должно считаться преступлением, а не на вопрос: что есть преступление и чем оно вызвано»470. Очевидно, что, главным образом, первый вопрос будет интересовать криминалиста, второй – криминолога.
В многообразии этических систем (субъективной, объективной, гражданской, военной, авторитарной, гуманистической и иной этики), субкультур, национальных культур, национальных правовых систем находит выражение сама общественная жизнь, полная противоречий, постоянно изменяющаяся во времени и пространстве. В этом процессе через сложное и опятьтаки противоречивое мерило нравственно-правовой соразмерности (справедливости) тот или иной акт социального поведения может быть либо криминализирован, либо декриминализирован, а в определенных случаях игнорирован законодателем, правоприменителем, или криминалистом.
Очевидно, что преступление как мера ценностного отношения к окружающему миру, прежде всего, признавалось или не признавалось (и ныне признается или не признается) таковым, никак не по воле государственной, выраженной в норме уголовного закона, а под воздействием господствующего в правовой жизни обычая, этической нормы. И, таким образом, преступление общепринятым может быть только в том случае, когда оно одинаково, т. е. всеми участниками общественных отношений воспринимается именно, во-первых, как общественно опасное, аморальное, а, во-вторых, уже как противоправное и уголовно-наказуемое деяние.
Нынешний повсеместный, в том числе и в юриспруденции, плюрализм мнений, в том числе и в отношении преступного, обращает внимание правоведа на необходимость формирования в себе упомянутого выше экспертного уровня правосознания, а еще лучше правовой культуры в целом. Это нужно для того, чтобы следовать курсом, позволяющим определять правильные
470 Там же. – С. 66.