«Эпистема» также обладает характеристиками универсальности и историчности. Но в отличие от Фуко, Косериу настаивает на том, что язык обладает двумя измерениями: язык как epyov и язык как evepyeia (тезис, идущий от Гумбольдта). Наука стремится изучать язык как epyov (объект), но язык в собственном смысле всегда есть evepyeia (деятельность). Язык, по Косериу, определяется пятью универсальными измерениями: креативность (evepyeia), материальность, семантичность, инаковость (alterita), историчность. Язык (langage) есть свободная, творческая деятельность, которая представляет себя в форме частного языка (langue). Семантичность есть отличие языка от других культурных форм, а историчность представляет собой «постоянное проявление солидарности с сообществом говорящих субъектов» [5. С. 81].
Если мы восстановим «теорию языка» в «Словах и вещах» Фуко, то получим следующую картину. В эпистеме XVI в. язык представляет собой часть мира, «часть великого распределения подобий и примет» [6. С. 71]. В XVII в. самостоятельное существование языка прекращается, язык начинает «фиксировать представление, разлагать и снова соединять» его [Там же. С. 115], предпочтительное значение языка по отношению к другим системам знаков определяется его способностью производить последовательность языковых знаков. Таким образом, «классическая дискурсия» сводится к именованию вещей и двоякому употреблению глагола «быть»: «приписывать имя вещам и именовать этим именем их бытие» [Там же. С. 154]. К XIX же веку язык сводится к статусу «простого объекта», т.е., с одной стороны, служит для наиболее нейтрального описания природы, с другой стороны, язык сам становится объектом исследования «духа народов». Классическая дис- курсия, согласно Фуко, выразилась в противопоставлении формализованного уровня уровню интерпретации. Следующим шагом является «аналитика конечного человеческого бытия», в которой каждый язык учреждается не на «общей глагольной», а на «собственной основе» ([6. С. 58], т.е. фактически обнаружение того различия, которое Соссюр наблюдает между языком и речью. Также такая позиция соответствует взгляду на язык А. Гумбольдта, стремившегося раскрыть «внутреннее содержание языка». Обычно принято противопоставлять гумбольдтианство структурализму Соссюра. Фуко (как и Косериу) удается показать, в каком смысле эти противоположные, казалось бы, позиции имеют общую основу.
Косериу в этом смысле и определяет язык как evepyeia или как «речь, создающую знаки» [7. С. 168], т.е. как деятельность, в то же время обусловленную исторической необходимостью и свободную (в том, что она производит значение). Косериу указывает (и в этом он практически солидарен с Фуко), что до начала XIX в. не существовало философии языка, в которой язык рассматривался бы сам по себе, которая бы ставила вопрос о смысле использования языка человеком. Таким образом, ученые «классической эпохи» не могут быть рассматриваемы как «философы языка», а как представители гносеологии познания. Важное место в теории Косериу (как и в классической теории знака, по Фуко) занимает Дж. Локк, которого он рассматривает как предшественника современной семантики. Локк расширил представление о произвольности знаков «не только на отношение звуков и идей, но и составление обозначенных идей. Локк объяснял специфическую разницу значений слов в каждом языке разницей идей и потребностями народов в коммуникации». Э. Кондильяк, согласно Косериу, вслед за Локком выстраивает сенсуалистическую систему, в центре которой находится понятие произвольного знака. Значения сложных знаков также институционализованы, экстралинг- вистическая реальность не дает основания для унификации терминов языка. «Итак, Косериу находил семантические идеи у сенсуалистских авторов, которые совпадали с его семантическими позициями: идею того, что каждый язык организует значение по-своему, и того, что язык есть система, которая определяет значимость слов» [8. С. 34]
Перефразируя известное высказывание Локка, Косериу утверждает, что ничто не существует в языке, что раньше не было бы в речи. В пику Соссюру, противопоставлявшему речь языку, Косериу усматривает различия между речью, нормой и системой. «Конкретно, - пишет он, - существуют только лингвистические акты, лингвистическая реальность, реальность, одновременно социальная и индивидуальная, которая сама по себе несистематична, поскольку соответствует выражениям устных (ineditas) интуиций» [9. С. 64]. Так что, если исследователю кажется, что он выстроил достаточно стабильную систему, это не означает, что он получил другую реальность, отличную от языковой исторической действительности .
Параллель с Фуко нам видится в следующем: Фуко также обращает, по сути, внимание на различие «нормы» и «системы». Его «эпистемы» не являются сами по себе измышлениями или эмпирическими фактами. В «Словах и Языковая норма разнится в зависимости от того сообщества, в котором язык употребляется. Великие создатели языка - Данте, Сервантес, Пушкин - порывали с нормой, реализуя в высокой сте-пени возможности системы. Таким образом, Косериу описывает язык как взаимосвязанную цепь «система - норма - индивидуальная норма - конкретное говорение». вещах», преследуя широкие философские и культурологические цели, Фуко берет за основу некоторую «модель» или «систему» знания определенной эпохи и отличает ее от того содержания, которое обычно («норма») вкладывают в нее историки науки. Дело в том, что история науки, как и история философии, часто пользуются «гуманистическими» (в терминах Фуко) принципами в целях объяснения внутренней взаимосвязи событий знания. Эти принципы зачастую являются просто некоторыми «подпорками», унаследованными современностью от философской классики. Фуко убирает эти ненадежные «подпорки», пытаясь укрепить здание гуманитарных наук с помощью системных структур, «эпистем».
В структурализме Фуко увидел попытку объективации смысла и знака. Структурализм как для Фуко, так и для Косериу является не просто набором прописных истин, а чем-то противоположным этому: творческой инструмен- таризацией живого познавательного процесса, механизмом поиска взаимосвязи современности и классики. К тому же структурализм для обоих означает определенное осознание специфики современного научного поиска. Фуко не видит для современного философствования возможности или смысла (если не говорить об исторической перспективе) целиком отказаться от предпосылок «гуманизма». Также и Косериу ясно видит невозможность для лингвиста совершенно отказаться от языка, на котором он излагает свои мысли.
История и историчность
Вопрос о том, как возможен исторический объект как таковой, непосредственно связан с тем, как возможно изменение. Вопрос о возможности изменения ставится непосредственно Косериу. Ошибка Соссюра, считает он, состоит в предположении, «будто строя описание состояния языка, мы выходим за пределы истории. В действительности описание исторического объекта - это момент его истории» [3. С. 320]. Противопоставляя «диахронию» «синхронии», Соссюр тем самым противопоставил между собой язык и историю, делая необъяснимым языковое изменение. Косериу же настаивает на том, что язык создается посредством изменения.
Фуко, в отличие от Косериу, говорящего о непрерывности истории, мыслит историю как череду прерывностей. Итак, мы имеем две разные, и даже противоположные, точки зрения на язык как на исторический объект. С одной стороны, для Косериу, история делает возможным бытие языка в силу своей непрерывной изменчивости. С другой стороны, согласно Фуко, та же история делает возможным бытие языка именно в силу своего неоднородного характера, делая такой исторический объект, как язык, возможным в качестве объекта знания.
В «Археологии знания» Фуко выделяет историю в первую очередь как область знания, вбирающую в себя все большее количество вопросов, в том числе входивших ранее в сферу философии истории, а также соприкасающуюся с условным «структурализмом» (этнографией, экономикой, литературным анализом) [10. С. 52]. В этом смысле он говорит об «эпистемической мутации истории», все более вбирающей в себя те вопросы, которые ранее относились к ведению философских наук.
В таком случае, как он правильно отмечает далее, возникает проблема исторического объекта: тот ли же самый объект мы называем тем или иным образом? Философ приводит пример «безумия»: одно ли то же мы называем «безумием» в контексте средневековой мистики, просветительского рационализма, романтизма или научной психиатрии второй половины XIX в.? И мы настаиваем на том, что это - проблема, коренным образом семантическая. Сам Фуко в «Словах и вещах», очевидно, считает доказанным, что семантика исторического языкового объекта является «подчиненной» вопросу об отношении языка и знака. Но в «Археологии знания» этот вопрос ставится с особой остротой. Фуко выходит из многочисленных теоретических затруднений, связанных с проблемой единства объекта и правил его описания, говоря о дискурсивном единстве, описываемом не по принципу связности, а по принципу «рассеивания». То есть, не вдаваясь в подробности его метода, речь идет о том, чтобы описать не «внутреннее строение» объекта, а то, «что позволяет ему появиться... быть помещенным в поле взаимодействия внешнего характера (champ d'extйrioritй)» [11. С. 102].
Иными словами, перенося все эти рассуждения на почву языка и истории, мы можем сделать вывод, что исторические изменения языковых значений можно увидеть из наблюдений за чередой неординарных употреблений тех или иных «высказываний» в своеобразном историческом контексте. Мы никогда не поймем, например, что называли «безумием» в Средние века, если не обнаружим некое совершенно неожиданное для нас употребление этого термина в истории.
Как и Фуко, Косериу уделяет важнейшее место истории. В истории они видят принцип реального бытия языка вообще и частных языков. Как и Фуко, Косериу настаивает на том, что основное требование современной науки - абсолютная объективность, и что она может быть наиболее оптимальным образом достигнута историческим анализом бытия и знания.
Принципиальное отличие Фуко от Косериу в вопросах истории в том, что Косериу не признает принципиальной «прерывности» исторического процесса. В фактах культуры Косериу хочет видеть целенаправленность, т.е. видит в языке прежде всего сознательную деятельность. В отличие от него Фуко не рассматривает ни конкретные языки, ни частные языковые явления. Его интересует «коллективное бессознательное», позволяющее нам считать нечто языковым феноменом или феноменом физическим [10. С. 54].
Косериу обращает внимание на то, что семантика в языках часто продиктована «знанием самих вещей». «Семантическое поле, - пишет он, - представляет лексическую парадигму, которая возникает при сегментации лексико-семантического континуума на различные отрезки, соответствующие отдельным словам языка» [7. С. 9]. Слова могут объединяться в классы благодаря «архилексемам» и «классемам». Но что нам представляется здесь наиболее интересным, это - понятие ориентированной «лексической солидарности». Несомненно, интуитивно понятно, что такие слова, как «кусать» и «зуб», «валить» и «деревья», «распродавать» и «книги» связаны некоторой внутренней связью, происходящей не из языка, а из знания вещей.
История языка - это предпочтительная наука о языке, - пишет лингвист. История отдельных языков - это описательная наука, но описывает она не «вещи», а «структуры стратегий» (Gefьge der Verfahrensweisen). «Синхрония системы конституируется через диахронию норм, а синхрония языкового типа через диахронию системы» [4. С. 14]. Такой подход к истории приближается к фукальдианской «генеалогии»: генеалогия, в отличие от археологии, предусматривает, по Фуко, не создание параллельных истории науки методов, а дополнительное прикладное изучение сложившихся норм, обычаев, стратегий поведения, которые часто ускользают от внимания историков.
Таким образом, исследовательские методы Фуко и Косериу в применении к истории языка обнаруживают много существенно общего: избегая телеологии, с одной стороны, и оппозиций - с другой, они рассматривают историю как опосредующую среду, в которой производятся нормы, стратегии, порядки дискурсов, конфигурации. История представляет собой у обоих философов не онтологически определяющий, а семантически ориентирующий прогрессивный (в пределах «только рассудка») процесс, подобно тому, как Кант представляет свою «археологию знания» в «Критике способности суждения». С другой стороны, авторы имеют ряд принципиальных различий, в особенности касающихся направляющей роли сознания в формировании языка и культуры, что находит, на наш взгляд, конечное выражение в антиномии языковой деятельности и «бессознательной» дискурсивности.
Заключение
В чем нам видится относительный философский прогресс Косериу по сравнению с Фуко? Несмотря на то, что Фуко постоянно возвращается к проблеме языка, для него язык не является преимущественным объектом исследования. «Археология» Фуко, как известно, исследует систематические отношения, рассматриваемые независимо от связанной с ними предметности. Все эти отношения могли бы быть широко охарактеризованы как языковые (дискурсивные) или исторические, если бы это не приводило к парадоксальной констатации наличия языка и истории, лишенных своей субстанции. Отношения между языковой и исторической реальностью в том виде, в котором их обнаруживает структуралистская критика этой проблематики, заданной еще романтизмом, проясняются Фуко в некоей семиотической плоскости, к тому же ставятся в зависимость от перспективы отношений знания и власти. Тем самым язык может рассматриваться как универсальная фигура европейской метафизики, подверженная историческим разломам и преобразовани- ям При этом можно попутно поспорить и с тем и с другим относительно значимости языкового знака для формирования метафизических принципов «классической» эпохи с ее математизацией и физикализацией знания. Но это - отдельный сюжет.. При этом проблематика речи как осознанного говорения, семантики как сознательного понятийного творчества, историчности языка как повседневности отходят на второй план. Это порождает необходимость тех исследований, которые бы проблематизировали историчность языка независимо от его «метафизических» функций, связанных с представлением субъекта в универсальном сознании. Ведь в языке запечатлевается не столько научная, сколько наивно-поэтическая картина мира, отображающая попытку сознательного понимания и описания мира «до» структур власти и знания. Коммуникативная, когнитивная и прагматическая функции языка также «приносятся в жертву» одной его означающей функции. «Археология» представляет язык тем, чем он стал у Соссюра, но не раскрывает его эвристического потенциала, обнаруживаемого в языке неогумбольдтианцами.