Согласно тому же определению в литургическую практику (а именно в помянник «Часослова учебного») было введено моление о центральных, местных и военных властях: «Спаси, Господи, и помилуй державу Российскую и благоверное Временное правительство ея, благоверных, правительствующий синклит, военачальники, градоначальники и все христолюбивое воинство... (и проч.)» [Протоколы Синода 1721-1917 гг.: 9-24.03.1917 г., л. 73; «Церковные ведомости», 1917, № 16-17, с. 86; «Церковные ведомости», 1917, Бесплатное приложение [1-ое] к № 22, с. 4]. Строго говоря, поминовение высших сановников -- «правительствующего синклита» и градоначальников -- формально было оставлено прежним, дореволюционным. Но в новых реалиях смысл его уже был иной: моления возносились фактически за представителей центральных революционных властей и их ставленников на местах.
С учетом того, что церковь как Богом установленный институт состоит из двух частей -- «земной» (или, иначе, «странствующей») и «небесной» (или «торжествующей») (подробнее см.: [Церковь 1913, с. 2328]), проведенные высшим органом церковного управления изменения богослужебных книг непосредственно «коснулись» и святых, пребывающих во Царстве Славы. Приведем ряд примеров. В службе святителя Феодосия, архиепископа Черниговского (память совершается 9 сентября) до Февральской революции говорилось, что этот угодник Божий «по блаженнем успении, предстоя Престолу Святыя Троицы, со дерзновением» возносит усердные молитвы о пастве своей, «о благочестивейшем императоре нашем и о всей земли российстей». Однако с 7 апреля 1917 г. по распоряжению архиепископа Сергия (Страгородского), председателя синодальной Комиссии по исправлению богослужебных книг, «земной» Русской церкви следовало поминать святителя Феодосия как возносившего молитвы не об императоре, а о «благоверных правителех наших». То же относится и к преподобным Феодосию Тотемскому (память 28 января) и Сергию Радонежскому (5 июля). До революции о них говорилось (в настоящем времени), что они молятся «о христолюбивом нашем императоре» и «императору победительная на враги даровати», но после февраля в связи с политическими событиями в России -- уже в иных формулировках, преподобные просили Господа «о благоверных правителех наших» и «христолюбивому воинству нашему победительная на враги даровати». До Февраля 1917 г. святитель Димитрий, митрополит Ростовский (служба 21 сентября) во Царствии Небесном молился «даровати мир и благоденствие миролюбивому императору нашему Николаю Александровичу, на враги победу и одоление, наследию же и державе его благотишие», а с 7 апреля 1917 г. -- «даровати мир и благоденствие богохранимой державе российстей, воинству же нашему на враги победу и одоление». До свержения монархии преподобный Серафим Саровский (память 2 января) был «благоверному царю нашему на сопротивныя крепкий поборник» и «благоверному царю нашему похвало», а после стал «богохранимей державе российстей на сопротивныя крепкий поборник» и «церкви православной похвало» [Часослов учебный 1908, л. 135; Минея дополнительная 1909, л. 7 об. -- 8, 21, 74 об., 77, 94; Часослов учебный 1917, с. 86; «Церковные ведомости», 1917, № 16-17, с. 86; «Церковные ведомости», [2-ое] Бесплатное приложение к № 22, с. 1-4].
Таким образом, опираясь на такие источники, как богослужебные книги ПРЦ, можно констатировать, что Февральская революция своеобразно «коснулась» Церкви Торжествующей (Царства Небесного). Святые угодники Божии в связи с российскими февральско-мартовскими политическими событиями 1917 г., с позволения сказать, «переориентировали» свои молитвы. Если до того ими возносились ходатайства к Богу за православного императора (помимо, разумеется, прочего), то после свержения монархии, согласно исправленным чинам «земной части» церкви, во Царстве Небесном помазанник Божий святыми был как бы «предан молитвенному забвению». Вместо него в молитвах святых стала поминаться «бого- хранимая держава», «христолюбивое воинство» и «благоверные правители» (т. е. члены Временного правительства in corpore). Причем эта «переориентация» вполне соответствовала измененным в первые недели 1917 г. -- якобы «по объективным причинам» -- богослужебным чинам и молитвословиям, изданным высшим органом «земного» церковного управления. В «послефевральских» богослужебных чинах и молитвословиях ПРЦ в отношении к свержению монархии было «зафиксировано» единомыслие в молитвословиях церквей -- «земной» и «небесной» [Бабкин 2011, с. 830-862]. По словам о. Сергия Булгакова, «Россия вступила на свой крестный путь в день, когда перестала молиться за Царя» [Булгаков 1979, с. 256]. По сути, такой же точки зрения придерживается и Н. Тальберг, который летом 1920 г. отозвался о сделанных в марте 1917 г. изменениях богослужебных чинов ПРЦ аналогично: «С первых же дней революции <...> когда в храмах Божиих впервые начинали святотатственно возносить молитвы за “благоверное” Временное правительство, ясно было, что Россия докатится и до большевизма, и до проигрыша войны» [Тальберг 2004, с. 481].
11 и 12 марта 1917 г. члены Петроградского религиозно-философского общества, обсуждая на своих заседаниях новые реалии церковно-государственных отношений, сочли действия, предпринятые Св. Синодом в первых числах марта, не во всем правомерными. Члены названного общества постановили довести до сведения Временного правительства следующее: «Принятие Синодом акта отречения царя от престола по обычной канцелярской форме “к сведению и исполнению” совершенно не соответствует тому огромной религиозной важности факту, которым церковь признала царя в священнодействии коронования помазанником Божиим. Необходимо издать для раскрепощения народной совести и предотвращения возможности реставрации соответственный акт от лица церковной иерархии, упраздняющий силу таинства царского миропомазания, по аналогии с церковными актами, упраздняющими силу таинств брака и священства» [Письмо религиознофилософского общества в Петербурге об отношении государства к Церкви, л. 1-2; «Петроградские ведомости», 1917, № 44, с. 2]. По сути своей действия членов Св. Синода действительно не обрели логического завершения, на что и указали члены Петроградского религиозно-философского общества. Тем не менее актом, предотвращавшим возможность «реставрации» монархии в России, фактически стала замена богослужебных чинов и молитвословий.
Своей правкой богослужебных книг члены Св. Синода на практике изменяли церковное «учение» о государственной власти, которое исторически утвердилось в богослужебных книгах ПРЦ и до марта 1917 г. было созвучно державной триединой формуле «За Веру, Царя и Отечество». Изменение смысла заключалось в «богословском оправдании» революции, т. е. в богослужебной формулировке тезиса о том, что «всякая власть от Бога»: как царская власть, так и народовластие. Члены Св. Синода дали понять, что сущностных отличий между царской властью и властью Временного правительства для них не существует, из чего следовало, что императору нет и не должно быть места в церкви и что не может быть царской церковной власти. Иными словами, власть царя преходяща и относительна, вечна, надмирна и абсолютна лишь власть священства, первосвященника: «священство выше царства». Таким образом, в богослужебной практике проводилась мысль о том, что смена формы власти как в государстве, так и в церкви (в смысле молитвенного исповедания определенного государственного учения) -- явление не концептуального характера и вовсе не принципиальное. Вопрос же об «альтернативе» власти, т. е. о должном выборе Учредительным собранием между народовластием и царством, был Св. Синодом решен и богословски, и практически в пользу народовластия.
О «политической нагрузке» поминовений власти можно заключить также из последующей практики взаимоотношений церкви и государства. Например, в течение нескольких лет после Октябрьской революции вплоть до середины 1923 г. в церквях ПРЦ отсутствовало поминовение государственной (советской) власти. Известно одно исключение: 21 ноября 1917 г. при настоловании патриарха Московского и всея России Тихона (Беллавина) было вознесено моление «о <...> здравии и спасении властей наших <...> о поспешении и укреплении христолюбивого воинства» [Деяния Священного Собора. 1996, с. 48]. В середине 1923 г. вышедшему из заключения патриарху Тихону было выдвинуто со стороны ГПУ (Государственного политического управления) ультимативное требование: Православная церковь может быть до некоторой степени терпима атеистическим государством, если признает советскую власть не только de facto, но и de jure. Актом юридического, открытого и прямого признания и санкционирования Советов должен был стать патриарший указ о введении поминовения властей за богослужениями Проповеди, послания и распоряжения патриарха, увидевшие свет до его ареста в мае 1922 г., свидетельствовали лишь о фактическом, но не юридическом признании рабоче-крестьянской вла-сти.. Данным требованием ГПУ преследовало двоякую цель: с одной стороны, добиться признания своей «легитимности» со стороны ПРЦ (в чем в общем-то власть внутренне не нуждалась), а с другой -- данное поминовение должно было внести определенный внутрицерковный раскол, отпугнуть, оторвать от духовенства православную паству не только политически, но и религиозно-нравственно.
Отказ ПРЦ от исполнения требования ГПУ явился бы демонстративным отказом от официально-юридического признания советской власти. Причем к тому времени, к 1923 г., и западноевропейские державы, и буквально все слои общества уже признали советскую власть (хотя некоторые и подневольно). В этих условиях со стороны патриарха Тихона было дано принципиальное согласие на издание указа о поминовении советской власти за богослужением. Была выработана формула поминовения «властей» без выражения какого-либо -- положительного или отрицательного -- отношения к ним: «о стране Российской и о властех ея».
Протопресвитер Василий Виноградов писал, что начавшимся поминовением на церковных службах советской власти «отнималось ещё нечто дорогое для угнетённого народного сердца: здесь, в стенах храма, за богослужением, где всё оставалось неизменно по старине, русский человек чувствовал себя доселе как бы на блаженном острове (единственном только во всём царстве советского режима), на который ещё не проник вовсе этот режим. Здесь русский человек отдыхал душою не только религиозно, но и от всех кошмарных условий и впечатлений жизни под коммунистическим режимом. Здесь для него был драгоценный остаток другого мира -- мира “Святой Руси”. Введение в богослужение упоминания Советской власти означало “ложку дёгтя в бочку мёда”. Таким образом, введение этого поминовения в богослужение угрожало патриаршей церкви глубоким потрясением как чувства народной привязанности к патриарху -- а на нём-то главным образом держалась внутренняя незыблемая спайка всего организма патриаршей церкви, так и особенно тяготения верующих людей этой эпохи русской жизни к богослужению вообще и, в частности, к богослужениям именно в храмах патриаршей Церкви, где, в противоположность обновленческим храмам, религиозное чувство не было доселе оскорбляемо каким-либо проявлением общности с безбожной властью» [Виноградов 1998, с. 15-18].
В целом требование советской власти об определенном молитвенном поминовении характеризует ее своеобразную религизацию, которая проходила в процессе становления коммунистического режима как квазирелигиозной системы.
Уместно заметить, что Св. Синод в своих документах не использовал термин «народовластие». Однако выражение «власть народа» весной 1917 г. нередко употреблялось в проповедях и посланиях представителей иерархии ПРЦ, а также в материалах различных съездов духовенства. Термин «народовластие» употреблялся в отношении новой власти, пришедшей на смену самодержавному правлению. Например, от архиереев звучало: «Русский народ <...> взял теперь власть в свои руки под водительством нового, Богом данного правительства» (епископ Рыбинский Корнилий (Попов)), «С падением самодержавной царской власти, власть верховная возвратилась к народу» (епископ Омский и Павлодарский Сильвестр (Ольшевский)), «Единоличная власть государей прекратила своё существование; народ стал сам у власти; сам теперь великий русский народ свободно, как захочет, устроит свой общественный и государственный порядок; сам теперь решит судьбу свою» (епископ Оренбургский и Тургайский Мефодий (Герасимов)). Также в резолюции Всероссийского съезда духовенства и мирян говорилось, что «с падением царского самодержавия вся полнота верховной власти перешла к народу» См., напр.: «Ярославские епархиальные ведомости» (1917, № 9-10, Часть неофиц., с. 109-110), «Омские епархиальные ведомости» (1917, № 21, Часть неофиц., с. 3-8), «Оренбургский церковно-общественный вестник» (1917, № 14, с. 1; № 15, с. 1), «Московский церковный голос» (1917, № 14, с. 4)..
Теперь несколько слов о богословском значении и смысле богослужебных текстов. На сей счет современный иерарх, митрополит Волоколамский (до 7 мая 2003 г. -- епископ Подольский) Иларион (Алфеев), в настоящее время -- председатель Отдела внешних церковных связей и член Священного Синода Русской православной церкви, пишет следующее: «На мой взгляд, богослужебные тексты обладают для православного христианина неоспоримым богословским и учительным авторитетом. По своей догматической безупречности они следуют сразу же за Священным Писанием. Будучи не просто творениями выдающихся богословов и поэтов, но частью молитвенного опыта людей, достигших святости и обожения, богослужебные тексты по своему богословскому авторитету стоят, как думаю, даже выше творений Отцов Церкви. Ибо не всё в творениях Отцов имеет равную ценность и не всё получило общецерковное признание. Богослужебные тексты, напротив, признаны всей Церковью в качестве “правила веры”, ибо в течение многих веков читались и пелись повсеместно в православных храмах: всё ошибочное и чужое, что могло бы вкрасться в них по недоразумению или недосмотру, было отсеяно самим Церковным Преданием; осталось лишь чистое и безупречное богословие, облечённое в поэтические формы церковных гимнов. <...> Если в понимании какого-то догмата усматривается расхождение между, с одной стороны, тем или иным богословским авторитетом, а с другой -- богослужебными текстами, я склонен отдавать предпочтение последним. И если учебник догматического богословия содержит взгляды, отличные от содержащегося в богослужебных текстах, то исправлять надо не эти тексты, а тот учебник. Тем менее допустимым я считаю исправление богослужебных текстов в угоду современным нормам “политической корректности”. По пути такого исправления давно уже пошли многие протестантские общины. <...> Всё, что говорилось выше о богословском авторитете богослужебных текстов, относится к “уставным” текстам богослужений суточного, седмичного и годичного [богослужебных] кругов, содержащимся в Служебнике, Часослове, Октоихе, Триоди постной, Триоди цветной и Минеях» [Иларион (Алфеев) 2013, с. 62, 68, 72].
Практически о том же пишет и архиепископ Брюссельский и Бельгийский Василий (Кривошеин) (1900-1985). Богослужебные книги он относит к так называемым символическим текстам Православной церкви, которые определяет как «все православные догматические памятники, выражающие от имени Церкви её веру и богословское учение». Архиепископ Василий говорит: «Православное вероучение выражается не только в официальных документах, символах веры, исповеданиях и соборных постановлениях, но и в церковном богослужении -- в Божественной литургии прежде всего, в церковных песнопениях богослужебного круга затем» [Василий (Кривошеин) 2003, с. 16, 84]. Именно эти названные митрополитом Ила- рионом книги, согласно определениям Св. Синода от 7-8 и 18 марта 1917 г., и были подвергнуты правке. Иначе говоря, правка богослужебных чинов по своей сути затронула область вероучения.