Материал: Современные лингвистические и методико-дидактические исследования. Лукина Л.В., Стернина М.А

Научный журнал «Современные лингвистические и методико-дидактические исследования»

обнаружить в некоем текстовом пространстве. Данное пространство наиболее верно охарактеризовано в работе Р. Барта «S/Z» [11] где он выделяет единицу чтения «лексию», которую мы определяем как единицу подтекста.

Опираясь на определение лексии, приведенное в нашей статье «Лексия как текстовая единица риторической поэтики», мы можем констатировать, что лексия, как единица подтекста «… может состоять из любого количества слов, начиная от одного (где подтекст выражен коннотативно – дополнительным значением, например, значением оценки) до множества – вплоть до имплицитного (неноминированного) значения всего текста» [12, с. 283]. Таким образом «…любой отрезок текста, в котором возникает некий вторичный – неназванный – смысл» [12, c. 283], мы, классифицируя его как единицу подтекста, станем называть лексией.

Отметим, что размер лексий зависит от индивидуального уровня восприятия и познания каждого конкретного читателя. Так, например, в книге Н.А. Бусс встречается очень характерное наблюдение: «Ребенку могут быть понятны все слова в басне, но мотивы поступков действующих лиц скрыты от него, поэтому он часто лишь наполовину приближается к пониманию мысли, заложенной в басне» [13, с. 56]. Другими словами, в восприятии наивного адресата, не обладающего высоким уровнем познания, отображаются в основном эксплицитные смыслы художественного текста и большая часть имплицитной семантики остается за гранью его восприятия.

Всвою очередь для определения значения лексии требуется определенная категоризация извлекаемого смыслового содержания. И здесь мы станем применять предложенную в той же работе Р. Барта «S/Z» [11] систему кодов, присущую специфически организованному лингвистическому объекту «художественный текст».

Значение кода может быть рассмотрено с точки зрения когнитивной лингвистики по способу категоризации действительности, который принят в определенной культуре. В работе Р. Барта «S\Z» [11] это значение воплощено в пяти кодах: « пять кодов, пять голосов — Голос Эмпирии (проайретизмы), Голос Личности (семы), Голос Знания (культурные коды), Голос Истины (герменевтизмы) и Голос Символа» [11, с. 69].

Обобщая сведения о кодах на основе анализа их характеристик в данной работе Р. Барта [11], мы можем определить, что акциональный (проайретический) - является кодом некоего действия (события), продвигающего повествование; семный - кодом усложненного значения, наиболее соответствующего определению собственно подтекста; референциальный – кодом знания (научного, обыденного, культурного и пр.); герменевтический – может быть рассмотрен как код загадки (имеет в своем составе элементы тематизации, формулирования, отсрочки (ретардации) и ответа); и, наконец, символический – является кодом, который переводит буквальное содержание лексии в зону обобщенности, т.е. символа.

Все бартовские коды по природе своей, безусловно, относятся к языковым кодам. Но способ подобного кодирования весьма интересен. По сути, лексии - это фрагменты текста, которые несут в себе дополнительное, неноминированное (невербализованное) вторичное значение.

Языковыми способами моделирования значения лексий и кодов, являются отмеченные во многих работах, посвященных проблематике подтекста, лингвистические категории импликации, коннотации, контекста (интралингвистического - как внутритекстового, и экстралингвистического как внешней по отношению к языковому выражению ситуации, обстановки и пр.), пресуппозиции (внешней - как фоновых знаний адресата, и внутритекстовой - как сведений, которые содержались в предыдущем тексте) [2 ; 3; 4].

Втой же работе Ролана Барта смысл, извлекаемый из определенного текста, представлен в образе подводного горного кряжа, который подобен донному основанию как «средоточию возможных… смыслов, поверх которого струится дискурсивный поток» [11, c. 57].

132

Если продолжить аналогию, то в этом «потоке» и «плывут», сталкиваясь, соединяясь и наслаиваясь друг на друга, лексии и коды. В этом «потоке», как и в любой реке, существуют разные уровни глубины. И если поток «плотный», то в нем могут присутствовать до четырех кодов одновременно.

Если вернуться от аллегории к реальности, то можно заметить, что существует 3 уровня подтекста, которые определяются в зависимости от сложности его извлечения. Мы предполагаем, что сложность извлечения, в свою очередь, зависит от четырех характеристик: 1) от размера лексии - то есть от фактического объема текстового пространства, (чем меньше объем, тем легче выделить дополнительное значение; проще всего в одном слове); 2) от семантического расстояния между компонентами смысла, которое определяется в соответствии с формальным методом, изложенным в исследовании А.И. Новикова и Е.И. Ярославцевой: «о взаимном расположении некоторых элементов… в определенном пространстве, где одни являются более близкими друг к другу, чем иные» [14, с. 14] (семантическое расстояние может присутствовать как в одном слове в качестве расстояния между элементами смысла, так и в удаленных друг от друга фрагментах текста, в которых обнаруживается сопряженный подтекстовый смысл); 3) от количества кодов в одной лексии (чем больше кодов - тем сложнее, и, по аналогии с глубиной, глубже уровень подтекста), здесь смыслоообразующими являются все категории, связанные с подтекстом: коннотация, импликация, контекст и пресуппозиция; 4) от уровня фоновых знаний адресата, то есть от внешней пресуппозиции как общефоновых знаний адресата.

Отметим, что на каждом из уровней подтекста определяется присутствие всех форм подтекстовых значений (кодов) и их сочетаний, но использование языковых способов определенным образом дифференцированно в зависимости от уровня.

К первому уровню мы относим: 1) все лексии, представленные одним словом или словосочетанием (в том числе фразеологическим оборотом), обладающие дополнительным значением второго плана (коннотацией); 2) все фигуры речи и тропы; 3) некоторые синтаксические конструкции; 4) определенные формы имплицитных значений, выраженные с помощью паравербальных знаков (по определению В.В. Борисовой и С.С. Шаулова: «…смысл художественного текста выражен не только вербально, он складывается и из других – паравербальных и невербальных – значений текста» [15, c. 15]); подобные значения, на наш взгляд, в тексте выражены следующим образом: а) знаками пунктуации, которые являются, во-первых, маркерами экспрессии, во-вторых, как знаки, не обладающие собственной семантикой, отражают неопределенность и (или) имеют множество возможных значений (восклицательные знаки, вопросительные знаки, многоточия), в-третьих, придают дополнительное значение путем импликации нового смысла приведенной цитаты (кавычки); б) факультативными знаками особой разметки текста – выделение особым шрифтом (курсивом, жирностью), факсимильное изображение (схемы, иллюстрации и т.д.). Представляется оправданным применение в дальнейшем в отношении подобных знаков (пунктуационных и знаков особой разметки текста) применение термина «паравербаты», предложенного А.П. Кострикиной, в ее работе «Художественный образ и паравербаты», где она дает определение этим знакам: «невербальные средства, близкие к вербальным (словесным) и обязательно предполагающие учет коммуникативной ситуации» [16, c. 55].

На первом уровне подтекста для моделирования имплицитного значения используются следующие языковые способы: коннотация, импликация и интралингвистический контекст. Отсутствие пресуппозиции в качестве языкового способа моделирования подтекста в данном случае представляется вполне обоснованным, поскольку подобные значения определяются именно благодаря небольшому семантическому расстоянию между элементами смысла, и обеспечены высокой степенью репрезентации в лингвистической науке. В данном случае семантическое расстояние определяется как минимальное – два значения в одном слове или в ближайшем контексте.

133

Научный журнал «Современные лингвистические и методико-дидактические исследования»

Способы создания подобных значений в художественном тексте условно можно разделить на два вида: 1) с помощью наличия в текстовом отображении определенных знаков (маркеров, индексов), которые не содержат собственной семантики, но координируют восприятие в необходимом направлении, 2) с помощью лексических единиц, которые обладают имплицитной семантикой, наиболее близкой к эксплицитному выражению (подобное значение наблюдается в коннотации (как закрепленности единичного дополнительного понятия за одним эксплицитным выражением) и в импликации (как в соединении в одном слове двух значений: тропы, фразеологизмы и фигуры речи). Отличие подобных языковых единиц от эксплицитного выражения заключается лишь в особенностях их восприятия, когда адресатом воспринимаются сразу два значения – прямое, как эксплицитных языковых знаков, и вторичное – переносное – но в достаточной степени известное в силу частого употребления (то есть своеобразное речевое клише, как в случае, например, с фразеологизмами) или состоящее из компонентов с известными адресату лексическими значениями (тропы). При этом вторичное значение чаще всего воспринимается на невербализованном уровне, практически на интуитивном, поэтому относится к разряду имплицитных. Проиллюстрируем вышесказанное на примерах, взятых из текста романа Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание» [1*].

«На какую грязь способно, однако, мое сердце! Главное: грязно, пакостно, гадко,

гадко!..» [1*, с. 47]. В данной лексии наблюдается целый комплекс способов выражения имплицитного значения. Во-первых, паравербаты: восклицательные знаки – в данном случае выражающие значения экспрессии. Двоеточие в данном контексте является паравербатом эллиптической конструкции, многоточие передает значение «бессловесное продолжение ощущения сожаления и отвращения». Во-вторых, в данной лексии используются метафора «грязь» которая содержит компонент переносного значения «отвращение», и, в-третьих, прием градации: «грязно, пакостно, гадко».

Таким образом, мы можем определить, что первый уровень подтекста является наиболее легко извлекаемым имплицитным значением. Это обусловлено, во-первых, близким семантическим расстоянием между эксплицитными и имплицитными компонентами смысла, во-вторых, наличием индексов и маркеров в текстовом отображении, способствующих координированию восприятия в необходимом направлении, в-третьих, закрепленностью данного (дополнительного, переносного) значения в основном лексическом значении как его компонента, не выступающего на первый план восприятия. Основными языковыми способами образования подтекста на первом уровне являются импликация, коннотация и контекст.

Второй уровень подтекста характеризуется большей, по сравнению с первым, сложностью извлечения имплицитного значения. Здесь подтекстовое значение может быть образовано не только на основе импликации дополнительных компонентов (в том числе коннотации) в отдельном слове или ближайшем контексте, но и на основе переосмысления совершенно, на первый взгляд, немаркированных языковых единиц. Данный вид значений относится ко второму уровню подтекста, поскольку для его извлечения необходимо не только объединение множества текстовых элементов в единое смысловое целое, но еще и наличие общефоновых знаний у адресата, которые позволяют найти основание для подобного объединения, определяемого в соответствии с контекстом.

Таким образом, второй уровень подтекста, как было сказано выше, обусловлен увеличением размера текстового пространства (семантического и текстового расстояния), необходимого для появления имплицитного значения. То есть речь идет о лексиях, размер которых больше, чем одно слово (словосочетание).

Например, в текстовом отрезке из романа «Преступление и наказание» Ф.М.

Достоевского «А Миколка намахивается в другой раз, и другой удар со всего размаху ложится на спину несчастной клячи. Она вся оседает всем задом, но вспрыгивает и

134

дергает, дергает из всех последних сил в разные стороны, чтобы вывезти; но со всех сторон принимают ее в шесть кнутов» [1*, с. 94] можно выделить четыре лексии.

Впервой лексии - «А Миколка намахивается в другой раз, и другой удар со всего размаха ложится на спину» [1*, с. 94] - можно извлечь значение акционального кода (происходит визуализация действий Миколки).

Вторая лексия «… несчастной клячи» [1*, с. 94] - содержит семный код, поскольку присутствие коннотаций в обоих словах воспроизводит в мысленном представлении не просто тощую и уродливую лошадь («кляча»), но и передает адресату чувственное эмоциональное переживание «несчастная», в результате этот художественный образ обладает дополнительным – не номинированным значением «ощущение боли и сострадание к животному, которое не заслуживает подобного обращения».

Третья лексия «Она вся оседает всем задом, но вспрыгивает и дергает, дергает из всех последних сил в разные стороны, чтобы вывезти» [1*, с. 94] - содержит прежде всего акциональный код – визуализацию действия – кобыленка «оседает, вспрыгивает, дергает», кроме того, на основе предыдущего и окружающего контекста («из последних сил» « в разные стороны», «чтобы вывезти») появляется неноминированное значение «в отчаянии, стараясь выполнить требования хозяина и избежать боли и страдания».

И, наконец, четвертая лексия «но со всех сторон принимают ее в шесть кнутов»

[1*, с. 94] - содержит значение не только акционального кода – лошадь бьют со всех сторон кнутами, и не только семного (который можно номинировать следующим вербальным выражением: «при всем старании и отчаянии этой несчастной клячи, ей никаким образом не удастся избежать экзекуции, эти люди не пожалеют ее»), но и герменевтического, который появляется после извлечения подтекста трех предыдущих лексий и может быть номинирован как возникающий в мысленном представлении вопрос «почему люди бывают так жестоки?». Эти особенности четвертой лексии позволяют нам говорить о следующем, третьем уровне подтекста.

Третий уровень подтекста, исходя из вышеприведенных критериев, определяется как наиболее сложный для извлечения смысла и для перевода его в эксплицитное выражение (номинации).

Вданном случае мы говорим о том, что трудность извлечения данных смыслов состоит, во-первых, в повышенной емкости «художественного образа», то есть в соединении в одном текстовом пространстве значений трех или четырех кодов.

Трудность извлечения может быть связана и с повышенной степенью кодирования, когда дополнительный смысл возникает на основе подтекста, уже извлеченного из эксплицитного выражения. То есть происходит извлечение подтекста третьей степени сложности (первая степень – это прямое значение, вторая степень – собственно подтекст,

итретья степень – соответственно – это подтекст, который появляется на основе переосмысления уже извлеченных подтекстовых значений).

Например, в лексии «В эту же минуту он и сам сознавал, что мысли его порою мешаются и что он очень слаб: второй день как уж он почти совсем ничего не ел» [1*,

с. 42]. Вторичное моделирование (вторая степень) заключается в подтексте акционального кода: осмысление собственного болезненного состояния («мысли мешаются» и «очень слаб»). Надстраиваемый код (третья степень) – семный: «бедность», обусловлен внутритекстовой пресуппозицией, поскольку, следуя логике изложения и повторяющимся уже неоднократно значениям предыдущих лексий, словосочетание «совсем ничего не ел» не может быть понято как «заболел и не ел» или «влюбился и не ел», то есть все другие причины, кроме бедности, в данном тексте становятся невозможны.

«Он был до того худо одет, что иной, даже и привычный человек, посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу» [1*, с. 42]. Вторая степень кодирования – референциальный код: обыденное знание «приличествующее в обществе». Надстраиваемый код – семный: «бедность». Извлечение значения, как и в предыдущей

135

Научный журнал «Современные лингвистические и методико-дидактические исследования»

лексии, происходит на основе интралингвистического контекста и внутритекстовой пресуппозиции.

Трудность извлечения может быть связана и с невозможностью найти определенные значения, например, найти ответы на некоторые возникающие в процессе прочтения текста вопросы. Если на втором уровне подтекста герменевтический код является структурным и состоит из лексий в которых формулируется и тематизируется не только вопрос, но и ответ, кроме того в нем присутствуют многочисленные средства ретардаций (отсрочивание ответа) [11], то в высокохудожественных текстах, вопросы «открытой герменевтики» не имеют ответов в конкретном художественном тексте и являются вопросами стимулирующими процесс познания, то есть заставляющими адресата искать ответы в других источниках: в научных, философских текстах, или в размышлениях о жизни и ее смысле. Представляется, что одним из главных условий формирования подтекста данного уровня является наличие внешней пресуппозиции (общефоновых знаний адресата).

Отметим также, что произведения Ф.М. Достоевского в отношении герменевтического кода не вполне традиционны. Ф.М. Достоевский использует стремление читателя к легкому чтению и применяет внешнюю фабульную структуру детективного сюжета, но одновременно с этим он включает в свои тексты множество мировоззренческих смыслов, не соответствующих поверхностному прочтению сюжета, и, таким образом, подспудно передает адресату множество нового знания. Таким образом, вопрос «кто, и как убил старуху-процентщицу» не является главным в романе «Преступление и наказание». Он раскрывается в первой главе романа, и вопрос структурного герменевтического кода (детективного) «поймают или не поймают», отступает на второй план. При этом, возникающие в процессе чтения текста Ф.М. Достоевского мировоззренческие вопросы (например о возможности или невозможности для человека совершения преступления, о неизбежности наказания если не мирского то внутреннего, душевного мучения и т.п.) не получают ответа в самом тексте, но заставляют искать его в других источниках (в других текстах или в размышлениях о жизни).

Например.

«Так, верно, те, которых ведут на казнь, прилепливаются мыслями ко всем предметам, которые им встречаются на дороге» [1*, с. 109]. Вопрос «как это, следовать на казнь?» не может получить определенного ответа в тексте и остается в сознании как философский, требующий другого уровня познания, и заставляющий стремиться к этому уровню. Подобный вопрос содержатся и в лексии: «Тут заинтересовало его вдруг:

почему именно, во всех больших городах, человек не то что по одной необходимости, но как-то особенно наклонен жить и селиться именно в таких частях города, где нет ни садов, ни фонтанов, где грязь и вонь, и всякая гадость» [1*, с. 109].

И в качестве одного из самых ярких и наглядных, почти эксплицитных, примеров таких вопросов можно привести лексию: «Впрочем, все эти вопросы были не новые, не внезапные, а старые, наболевшие, давнишние. Давно уже как они начали его терзать и истерзали ему сердце. Давным-давно как зародилась в нем вся эта теперешняя тоска, нарастала, накоплялась и в последнее время созрела и концентрировалась, приняв форму ужасного, дикого и фантастического вопроса, который замучил его сердце и ум, неотразимо требуя разрешения»[1*, с. 82].

Выводы. Таким образом, мы можем констатировать, что подтекст как языковое явление в художественном тексте, существует в нем в качестве определенной информации, передаваемой адресату в форме художественного образа (на уровне «бессознательного» невербализованного восприятия) и при извлечении может быть условно разделен на три уровня сложности в зависимости от: 1) наличия определенного семантического и текстового расстояния между компонентами смысла; 2) количества

136