Другими словами, «Хюрсюльский выступ» -- это не что иное, как восточные границы владений двух суоярвских деревень Кайбонаволока и Хюрсюля, которые были узаконены в 1621 г. в качестве государственной границы. И вот почему сама линия границы оказалась так прихотливо изогнута: деревенские владения, конечно, имеют менее плавные очертания, чем границы волостей. Таким образом, в основе приграничного размежевания находились всё же границы деревенских владений, когда границы самых крайних деревень волостей становились волостными границами, а тем, в свою очередь, по необходимости приходилось становиться участками государственной границы. Известно, что крестьянские семьи, крестьянские дворы владели не землями волости вообще, а «своими участками деревенскими»; сумма таких участков и являлась владениями каждой деревни, владения деревень складывались в территорию волости. Поэтому право собственности (или право владения) и право отстаивания этой собственности в судах сохранялось и за крестьянским двором, и за волостью. Данный неизменный государственно-юридический порядок и был в полной мере востребован местными жителями при пограничном разграничении в 1617--1621 гг.
Где именно должна была проходить линия границы -- между деревнями или между волостями, всегда решали местные жители и их соседи, т. е. заинтересованные стороны. И «Межевая роспись» 1621 г. даёт тому яркий пример. В ней имеется небольшой подраздел, в котором указаны расстояния между крайними деревнями волостей по обе стороны границы до самой пограничной черты. С российской стороны там указаны только те деревни и их земли, «в которые вступались немцы» (т. е. на которые претендовали шведы), напомним, это деревни Линдозерского погоста, Поросозерской волости Селецкого погоста и деревни Ребольской волости.
Поросозеро являлось вотчиной Валаамского монастыря, поэтому её границы были давно определены, соответственно, расстояния представлены в следующем виде: от центра волости Порозера до межи Белого озерка и до Логви-вары -- по 22 версты, а от Корельского уезда деревни Салма-озера -- по 20 вёрст, и т. д. -- везде разные расстояния, что вполне естественно: одни деревни стояли ближе к границе, другие -- дальше. Но совсем иное дело -- расстояния до границы от черносошных (государственных) деревень Линдозерского погоста и Ребольской волости и от стоявших напротив них черносошных же деревень Корельского уезда -- здесь они везде одинаковы.
Например, от линдозерской деревни Пялвозерская волость и от корельской Шуезерской деревни до межи Каттелы-ламбы -- по 26 вёрст, а до межи Тертютяева ручья -- по 30 вёрст; от ребольской деревни Лендеры и от корельской деревни Кичи-на- Бору до межи Габи-озерка Верхнего -- по 20 вёрст, а до межи Рого-ламбы и Нагриз- вары -- по 15 вёрст РГАДА. Ф. 96. Оп. 3. Д. 34. Л. 44--46.. Такая ситуация просто не могла сложиться ранее, сама собой, до размежевания. Скорее всего, именно местные жители, лендерцы и ребольцы с одной стороны и суоярвцы с иломанскими жителями -- с другой, сами договорились между собой, чтобы государственная граница прошла ровно посередине между их крайними деревнями, т. е. восторжествовал объединяющий всех принцип: «поровну -- значит справедливо». Вот так местные карелы на своём уровне ответили на несправедливую, по их мнению, границу 1621 г., которая разделяла этот народ.
Но раз граница была проведена, утверждена послами и ратифицирована в обеих столицах, приходилось с этим смириться и строить свою жизнь, исходя из новых реалий, в том числе реалий «приграничности». Так, Столбовский мир запретил сторонам не только «нарушать межу», но и вести хозяйственную деятельность в пределах половины версты от линии границы.
И вот, 12 июня 1624 г. новгородские власти получили от шведского «державца» Кексгольма (Корелы) жалобу на незаконное возделывание подсеки на шведской стороне границы, в Суоярвской волости Кексгольмского лена. Но через год, 13 сентября 1625 г., уже олонецкие тулмозерские крестьяне жаловались на суоярвцев, обвиняя их в том же самом. Межгосударственный конфликт был разрешён выездом на место комиссий от обеих сторон, которые, в полном соответствии с традицией, договором и законами, не только взяли с собой межевальные книги, но и привлекли окрестных старожильцев. 18-- 19 ноября 1625 г. состоялся их «съезд» на пограничной черте 1621 г. В результате было установлено, что суоярвцы обманом поставили на российской стороне, в двух верстах от истинной линии границы, поддельные пограничные знаки, не отличимые от настоящих. Но поскольку опрашиваемые под присягой старожильцы с обеих сторон вели саму линию границы в 1621 г., то подлог был тут же обнаружен. Шведский комиссар Нильс Нильссон приказал повесить прямо на линии границы создателей фальшивой межи, и в компенсацию за ущерб признал принадлежащим российской стороне весь высеянный суоярвцами обманом хлеб. Обо всём этом 6 декабря 1625 г. доложил в Новгород возглавлявший русскую сторону Филипп Арцыбашев Там же. Оп. 1. 1626. Д. 1. Л. 13--45, 141--152..
По существу, в этом конфликте стороны имитировали «состояние войны» -- с наступлением, отступлением и даже с наказанием смертью проигравшей стороны и выплатой контрибуции победителю. Но следует подчеркнуть, что такого рода коллизии не являлись чем-то исключительным, характерным для жизни лишь в приграничье. В действительности мы имеем дело с типичным примером отстаивания своих владельческих прав крестьянской общиной, волостным сообществом, лишь «отягощённым» приграничным антуражем, которым была продиктована суровость наказания. На самом же деле, повторим, поведение сторон по поводу нарушения межи глубоко традиционно.
В доказательство приведём пример даже не московского периода истории России, а более древнего, новгородского времени. Мы провели сравнительный анализ текстов двух юридически обязывающих документов -- Ореховецкого мира 1323 г. между Новгородом и Швецией и соглашения 1375 г. между чёлмужским боярином Григорием и местной крестьянской общиной, граничившей с его вотчиной. Оба источника обнаруживают поразительную схожесть и формуляров, и юридической терминологии. Вначале стороны скрупулёзно перечисляют участников соглашения. Затем в договоре 1323 г. говорится: «докончали есмы миръ вечныи», т. е. полномочные послы заключили мирный договор, а в акте 1375 г.: «докончаша миръ... миръ взяли», -- как если бы до того стороны вели между собой полноценные боевые действия. Потом объяснялись причины конфликта и его прекращения: Ореховецкий мир прекращал войну из-за Корельской земли «по любви» -- компромиссным признанием трёх западно-карельских погостов за Швецией, а крестьяне спорили с боярином из-за земель в Чёлмужском погосте и тоже «урядили» (пришли к соглашению-компромиссу). Далее оба источника перечисляли договорные условия. Корельской земле стороны дали «розвод и межу» -- и следует описание линии государственной границы. Точно так же акт 1375 г. устанавливал межу, которая и описывалась. В заключение оба документа фиксировали дополнительные условия: в 1323 г. -- о праве новгородской карельской знати на их вотчинные земли и воды в уступленных погостах, с запретом шведам претендовать на них («а то все к Новугороду»); «мировая» же 1375 г. прямо объявляла все «земли и воды» на вотчинной стороне собственностью чёлмужского боярина Григория и его наследников Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М. ; Л., 1949. С. 67--68 (№ 38), 285 (№ 284); Жуков А. Ю. Самоуправление в политике России: Карелия в XII -- начале XVII в. Петрозаводск, 2013. С. 179--180.. Как видим, оба источника были составлены в одном политико-правовом ключе, их однотипные клаузулы твёрдо следуют единой последовательности. Всё это отражало одинаковое отношение к самому феномену границы -- что государственной, что вотчинно-волостной. Данное отношение унаследовал и московский период истории северной России.
Например, в 1535 г. игумены двух заонежских монастырей, Муромского и Палеостровского, подали друг на друга встречные иски о праве вотчинной собственности на Уноские острова на Онежском озере. Посланные для предварительного разбирательства на место судьи Третьяк Кривякин и Спиридон Михайлов 14 сентября 1536 г. провели предварительное судебное разбирательство в форме открытого судебного процесса. На нём аргументы в свою пользу выдвигали обе стороны, сторонние свидетели склонялись в пользу муромцев. И тогда обе стороны «поимались на поле», заявив судьям «лезем на поле биться, дайте нам племянника» -- т. е. утвердите нам бойцов-поединщиков, которые в открытой схватке выяснят правоту: чей боец будет в поединке сильнее -- та сторона и права. Таким образом, «тихие обители» заявили о древнем праве на «Божий суд», ордалию. Конечно, в то время Божий суд еще разрешался законодательством, но государство старалось заменить его, где только возможно, судоговорением, исключая натуральное «поле». Вот и в данном случае судьи направили истцов на разбирательство в Новгород, и в 1538/1539 г. новгородский дворецкий вынес приговор в пользу Палеостровского монастыря (взыскав с Муромского все судебные издержки), но разделил Уносские острова поровну между обителями. Затем, в 1540 г., судья Спиридон Михайлов вместе со сторонами конфликта и окрестными старостами и лучшими людьми создал новую границу-межу между вотчинами монастырей на Уносских островах и прилегающих материковых землях Материалы по истории Карелии XII--XVI вв. С. 131--141, 141--143..
Кстати, до сих пор мы употребляем выражения «судебный поединок», «судебное поле», «на поле судебного процесса (разбирательства)». Это реминисценция именно старинного обычая Божьего суда. Без поединка = войны -- нет и мира, а воплощением мира становится граница, будь то граница между государствами или межа между владениями внутри страны. Можно предположить, что и сам конфликт 1375 г., который закончился миром и устройством межи, тоже состоял из физических стычек между местными крестьянами и вотчинными ватагами, но об этой обязательной по логике стороне дела акт 1375 г. умалчивает. Зато судебное решение «Правая грамота» Палеостровскому монастырю 1538/1539 г. (по существу, это протокол судебного процесса) прямо фиксировала обоюдные стычки, потравы, воровство добычи и порчу имущества.
Условия проживания в приграничье заставляли жителей и власти особенно ревниво относиться к защите «своего». Но столь же традиционно проявлялось и поразительное равнодушие к потерям «чужой стороны» (конечно, если при этом не задевались собственные интересы и честь своего государя). Ярко, на контрасте с предыдущим делом 1624--1625 гг., данное утверждение доказывает другое дело о порче пограничной межи, 1646 г. 5 июня Посольский приказ получил донесение от оштинского воеводы И. И. Нащёкина (Ошта тогда являлась центром областного управления для Заонежских погостов) о порче пограничного знака у Кангасозерской заставы, т. е. на самом севере олонецкого приграничья. Воевода доложил о показаниях стрельца Тимофея Лукина, посланного сыщиком Матвеем Арцыбашевым, который разбирался там с делом о «корелских выходцах» (карелах, бежавших из Швеции в Россию). Сыщик услышал от местного крестьянина, что «на немецком-де рубежу дерево межевое посечено». Он лично провёл сыск и установил, что со шведской стороны «немецкой болван высечен», т. е. попорчен, а с российской -- «крест Господен цел». Поэтому воевода Нащёкин тут же приказал старосте Сямозерской волости Тимофею Степанову, священникам и волостным людям произвести осмотр межевого дерева и разобраться, «хто имянем крестьян то дерево межовое посек и грани истесал?». Осмотр показал, что на дереве имелись старинные затёсы и следы от копья, но сами «грани» целы, а крестьяне не знают, когда и кто испортил шведский пограничный знак РГАДА. Ф. 96. Оп. 1. 1646. Д. 1. Л. 174--175.. Никаких мер по докладу воеводы Посольский приказ не предпринял: «государева честь» не была задета (свой пограничный знак остался невредимым), а к попранию «чести» шведской королевы Кристины посольские отнеслись вполне равнодушно, поэтому даже не сообщили шведам о порче их пограничного знака.
Вполне вероятно, кстати, что многоопытные посольские дьяки предположили, что шведский пограничный знак был испорчен каким-нибудь «корелским выходцем», что называется, в отместку. А при принципиальной неразрешимости проблемы беглецов-карелов, постоянно отравлявшей отношения между Россией и Швецией после Столбовского мира (см. ниже), сообщать про напоминавшую о ней порчу знака было дипломатически неразумным, всё равно что злонамеренно раздирать незаживающую рану оппонента.
Так, зимой 1648 г. в целях усиления своих переговорных позиций перед очередными дипломатическими встречами в Стокгольме Москва озаботилась сбором показаний местных приграничных жителей об «обидных делах», возникших из-за действий шведской стороны. Для этого в Заонежские и Лопские погосты был направлен сыщик И. В. Колобов. У олончан, которые вели широкие торговые дела в Швеции и дома со шведами, нашлось множество материала для записей в «обидные книги». В отличие от них, приграничные северяне, которые вели контрабандную торговлю со шведскими поданными, отказались сообщать об обидах, ловко сведя понятие «обида» к нарушению линии границы. Линдозерцы, например, 16 марта даже выезжали с сыщиком к пограничной черте «и досматривали: и межи, и рубежи, и признаки целы стоят по старому» Там же. 1648. Д. 1. Л. 224--225.. Их соседи семчезерцы 20 марта клялись, что им «от немецких людей... обид никоторых не было» Там же. Л. 226--226об.. Тогда же крестьяне Селецкого погоста ответили сыщику: шведские подданные «насильств никаких не чинят, и сенных покосов не косят, и в чёрных лесах пашню на государевой земле самоволством не пашут, и звериных ловель не отнимают, и межевых знамён и граней. не секли» Там же. Л. 227--227об.. Столь же не расположенными к сотрудничеству с властями по поводу своих «обид» оказались жители Паданского и Шуеозерского погостов. До самого северного из лопских Панозерского погоста комиссия Колобова так и не добралась, потому что шуеозерские крестьяне сказали, что погост этот от них далеко, и дорог туда не имеется (что на деле являлось явной ложью) Там же. Л. 229--229об., 230--231. Ещё во времена Первой шведской интервенции, т. е. в конце XVI в., приграничные панозерцы эвакуировались в Шуеозерский погост, в Тунгуду; поэтому «Отдельную книгу» 1591 г. Семёна Юринева на Кемскую волость подписали, в ряду прочих, «Тунгунской и Панозерской волости» староста и крестьяне (Материалы по истории Карелии XII--XVI вв. С. 327)..
К тому времени Заонежские погосты находились в стадии административного реформирования (правительство готовилось к созданию Олонецкого уезда), и, воспользовавшись этим, олончане попытались вообще ослабить контроль властей за линией государственной границы. 28 января 1649 г. назначенный заставным головой Прохор Забелин жаловался, что олончане прекратили давать ему проводников и гребцов для выезда на заставы и, более того, отказались снабжать его казаков едой и дровами (те все «голодною и холодною смертью помирают») и уже выгнали их из приграничной Видлицы, угрожая «смертным убойством» и хвастаясь: «как-де вам из Великого Новагорода перемена придёт, казаки, и мы-де тех казаков во дворы не пустим стоять». В челобитье на имя царя Прохор Забелин констатирует: «И я, государь, по се время стою на одном мисте, а по заставам ехать ни на чем, подвод и дьячка не дадут. И я не домышлю, как стало заставы крепить?» РГАДА. Ф. 96. Оп. 1. 1649. Д. 1. Л. 78--79об., 80--82.. Решили проблему пограничной службы, т. е. установили твёрдый контроль за границей, московские власти только после учреждения в том же 1649 г. Олонецкого уезда во главе с воеводами нового города- крепости Олонца, которые и стали начальниками всего олонецкого приграничья, в том числе и пограничных застав.
Очевидно, пограничные заставы появились в Олонецком крае в 1630-х гг., потому что ещё в 1630 г. (не ранее 18 июля) воеводы Новгорода напомнили Москве об их отсутствии, что нивелировало усилия самих новгородских уездных властей по контролю за приграничьем. Конкретно воеводы докладывали: за исключением самого северного олонецкого и лопского приграничья в остальной приграничной полосе уезда -- от Сумерской волости до Ладоги и устья Свири «о перебежчиках заказы учинены крепкие... И перебежчиков, государь... не принимают, а отсылают их назад»; по новгородской границе со Швецией «по всем деревням, и по болшим, и по лешим дорогам, и по малым стежкам, и по рекам. поставлены заставы крепкие для перебежчиков» (т. е. для поимки беглецов); при этом начальник заставы с Ладоги доносил в Новгород, что перебежчики в основном идут через Олонецкий погост, а оттуда многие из них следуют на Белоозеро и Тихвин; новгородские воеводы сообщали, что уже написали воеводе Ошты Ивану Лутохину, чтобы он также учинил на своей территории, в олонецком приграничье, такие же крепкие заставы, как в Новгородской земле Там же. 1630. Д. 1. Л. 45--48..
Как видим, в своём донесении воеводы предложили путь к установлению контроля за карельским приграничьем силами оштинских воевод, которые и отвечали за весь Олонецкий дворцовый округ в целом. Но из вышеприведённой жалобы заставного головы Прохора Забелина следует, что казаки на олонецкие заставы присылались не из Ошты, а из Новгорода («как-де вам из Великого Новагорода перемена придёт, казаки»). Из данного свидетельства вытекает вывод о том, что Москва утвердила иной вариант установления надзора за границей, нежели предлагали новгородские воеводы: Кремль сконцентрировал контроль за всей линией границы со Швецией в одних руках -- новгородской уездной администрации. И такой порядок, напомним, существовал до создания в 1649 г. Олонецкого уезда.
На первый взгляд, может показаться, что Москва тем самым ревностно соблюдала условия Столбовского мира, который прямо запрещал сторонам отказывать в выдаче беглецов. Но наблюдая за административной практикой тех лет, мы можем с большой долей уверенности утверждать, что назначая Новгород ответственным за пограничную службу на всей линии русско-шведской границы, Москва тем самым постаралась саботировать невыгодное для себя условие мирного договора. Ведь она отлично знала, что со стороны Швеции в Россию бегут во много раз больше человек, чем из России в Швецию. Поэтому если контроль за карельскими участками границы был бы возложен на местных оштинских воевод, то охрана государственной границы была бы действительно твёрдой, вполне сравнимой с той, которая имелась на новгородских участках пограничной черты. Новгородские же власти на деле могли посылать в отдалённые карельские места лишь разъездные команды своих казаков, никак не используя главный фактор в охране границы -- возможности местного приграничного населения. Последнее оставалось под властью воевод Ошты и всегда могло сослаться на отсутствие прямого оштинского распоряжения. Таким образом, Москва сама намеренно затруднила контроль за карельскими участками границы -- к собственной выгоде.