Главная идея КДА, конкретно реализованного через дискурс-анализ интервью с премьер-министром М.Тэтчер, сводится к гипотезе о том, что тэтчеризм как политическое течение имеет отчасти лингво-дискурсивный характер. Тэтчеризм описывается как идеологический проект, направленный на построение новой гегемонии или нового доминирующего дискурса согласия. Тэтчеризм рассматривается как попытка трансформации политического дискурса путем комбинации элементов традиционного консервативного дискурса (упор на закон и порядок, семейные ценности), сильное правительство и др.) с элементами либерального политического дискурса (упор на независимость личности, на индивидуального предпринимателя как на двигатель экономики).
В исследовании показывается, что в ответах и выступлении Тэтчер консервативный и либеральный дискурсы перемешиваются с дискурсом повседневной жизни, что придает дискурсу Тэтчер популистский характер. В качестве популистского элемента в дискурсе Тэтчер присутствует обращение «вы» (you), которое распространено в разговорной речи и неявно указывает на то, что премьер-министр - обычный человек. В то же самое время политическая риторика Тэтчер авторитарна. Используя местоимение «мы», она делает упор на то, что выступает от лица народа. Местоимение «мы» часто выполняет одновременно функцию «вовлечения» (вовлекает аудиторию в представление о достижении британским обществом более высокого уровня жизни), и функцию «исключения», например, когда под «мы» подразумеваются только те граждане, которые поддерживают политику Тэтчер, и, следовательно, исключаются все те, кто ее не поддерживает.
Посредством дискурса формируется представление о Тэтчер, как о сильном политике и одновременно как о лидере, который, будучи наделенным политической властью, не перестает быть женщиной. Это демонстрируется на примере присутствия в риторике Тэтчер одновременно облигаторных модальных выражений («должен», вынужден» и др.), которые говорят о сильной политической власти, и осторожных, «вероятностных» суждений («я надеюсь», «я смогу ответить на этот вопрос лучше, рассказав, что» и др.), которые могут восприниматься как проявление «женственности».
Чтобы определить, совершает ли определенное дискурсивное событие (выступление, репортаж, статья и др.) идеологическую работу, не достаточно просто проанализировать тексты, считают Фэркло и Водак. Необходимо также рассмотреть, как эти тексты могут быть интерпретированы и восприняты и какой социальный эффект они производят.
Дискурс, отмечают авторы, не создается вне контекста и не может быть понят вне контекста. Высказывания имеют смысл только тогда, когда мы рассматриваем их в контексте определенной ситуации, если мы понимаем основные условия и правила социальной и языковой игры, если мы соотносим их с определенной культурой и идеологией. И, что самое главное, если мы знаем, с каким событием в прошлом и с какими предшествующими дискурсами соотносится данный дискурс. «Дискурсы всегда связаны с другими дискурсами, которые были произведены ранее, а также с теми, которые производятся с ними одновременно и впоследствии»97. Поэтому контекст дискурсивного события включает не только социокультурные параметры, но и интертекстуальность или интердискурс. К примеру, речь Тэтчер содержит отсылки к тому, что она и ее правительство говорили ранее. Она связана с другими речами и заявлениями, с принятыми ранее законами, с репортажами в СМИ, а также с определенными действиями, предпринятыми правительством.
В речи Тэтчер можно обнаружить намеки, которые предполагают наличие у слушателей определенных знаний и интертекстуального опыта. Например, чтобы понять, о чем говорит премьер-министр, необходимо иметь представление о том, какова была ситуация в Великобритании в 1940- гг., на которую ссылается Тэтчер в своем выступлении. Необходимо знать, кто такой Рэб Батлер, какое «видение» было у де Голля и т.д. Задача еще более усложняется, когда Тэтчер ссылается на «традиционный консерватизм», имея в виду, что тэтчеризм от него существенно отличается.
В ходе изучения любого дискурса важно учитывать пласты исторических знаний, составляющих его контекст. Водак в этой связи был разработан дискурсивно-исторический метод, суть которого – в раскрытии дискурсной истории каждого структурного компонента дискурса.
Впервые дискурсивно-исторический метод Водак и ее коллеги по Венской группе (F.Menz, B.Matouscheck и др.) применили при исследовании антисемитизма в Австрии в послевоенное время. Эти материалы сегодня используются учителями школ, которые хотят обсудить в своих классах различные виды антисемитского дискурса. Они используются при организации выставок, посвященных второй Австрийской республике, где широко практиковался антисемитский дискурс. Авторы дискурсивно-исторического метода привлекались в качестве экспертов по антисемитскому дискурсу при анализе одной из колонок в крупнейшем австрийском таблоиде, в котрой отрицался Холокост. С просьбой провести данную экспертизу к ним обратилось еврейское сообщество. Экспертное мнение показало, что статья определенного автора в данной газете не была случайной, а соответствовала обычной ее практике. К сожалению, в суде дело было проиграно из-за финансовой мощи и власти хозяев таблоида.
В ходе дискурсивно-исторического анализа прослеживается процесс образования стереотипного антисемитского образа врага или портрета противника, выявляются предубеждения, входящие в расистский дискурс. Дискурсивно-историческая методология составлена так, чтобы позволить проводить анализ неявно высказываемых предубеждений, выявлять коды и намеки, которые читатели могут расшифровать и понять только тогда, когда ознакомятся с историческими обстоятельствами, составляющими контекст дискурса.
Для обозначения взаимосвязи социкультурных процессов, с одной стороны, и свойств текста, с другой, Фэркло и Уодак вводят понятие «порядок дискурса» («orders of discourse»). В вышеприведенном анализе интервью с Тэтчер данный подход ставит своей целью показать, что изменения в британской политике, в отношениях между политиками и СМИ, изменения в британской культуре частично реализуются через изменения в порядке политического дискурса. К примеру, Тэтчер в беседе с журналистом устанавливает такой порядок дискурса, при котором не журналист, а она сама начинает управлять ходом и тематикой разговора.
Социо-когнитивный дискурс-анализ
Представлен, прежде всего, исследованиями Ван Дейка. Большинство критических работ Ван Дейка посвящены теме воспроизводства национальных предубеждений и расизма в дискурсах СМИ, институциональных дискурсах и дискурсах политических элит.
Расизм определяется Ван Дейком как система доминирования и социального неравенства. Доминирование трактуется как злоупотребление властью одной группы над другой, которое проявляется, с одной стороны, в различных формах дискриминации, маргинализации, исключения, становления под сомнение, жесткости по отношению к эмигрантам и меньшинствам, с другой стороны - в предубеждениях и стереотипных верованиях, т.е. в идеологических структурах.
Например, «если «белые» как группа обладают большей экономической, политической, социальной или культурной властью в обществе, и они злоупотребляют этой властью, ограничивая «не-белых» в правах, держа их подальше от страны, города, дома, компании, магазина, университета, работы, газеты или научного журнала, тогда мы имеем дело с проявлением расизма. Обладать властью значит обладать предпочтительным доступом к контролю за невосполнимыми социальными ресурсами»98 .
Дискурс расизма, по Ван Дейку, это деятельность, которая связывает практику социальной дискриминации с идеологией расизма.
В дискурсе расизма действие осуществляется посредством текстов и устных высказываний. Дискурс расизма - это коммуникативно-когнитивные и социально-институциональные каналы, через которые расистские предубеждения артикулируются и воспроизводятся в обществе. Его проводниками являются учебные учреждения, учебная литература, ежедневные общения в семье, в рабочих коллективах.
Главной и наиболее влиятельной формой институциализации практики и дискурса расизма являются СМИ. Выбор заголовков, проблем, источников и цитат серьезно смещен в сторону доминирования «белой» группы. Повседневная жизнь и проблемы меньшинств («небелых») редко освещаются в СМИ. Наоборот, их негативные поступки (преступления, наркотики) преувеличиваются, а вклад в развитие культуры и жизнь общества, кроме спортивных достижений и развлечений, игнорируется или умалчивается. Исследования, отмечает Ван Дейк, показали, что повседневные представления белых людей об иммигрантах и меньшинствах обычно основаны не на личном опыте, а на информации, почерпнутой из СМИ и из разговоров.
Институциональный расизм осуществляется в школах и университетах (на уроках, в учебных пособиях, в должностных назначениях, в участии в исследовательских проектах и др.). «Суть большинства уроков, учебников и рассказанных детских историй сводится к тому, что Мы (белые европейцы) самые продвинутые, современные, умные и т.д., в отличие от Других, т.е. меньшинств в наших странах, таких же как народы Третьего мира»99.
Ведущими практиками дискурса расизма, как и всякого другого дискурса, выступают социальные институты и группы, формирующие общественное мнение. К их числу относятся элиты (политические, информационные, научные и др.).
Элиты, которые контролируют наиболее важные формы общественного дискурса (политики, журналисты, профессора), несут за него ответственность, контролируют его вклад в воспроизводство расистских представлений и верований.
Расистские представления и верования в значительной степени приобретены из дискурса, поскольку непосредственным источником расистской дескриминации чаще всего оказываются дискурсивные практики. «Всех нас учат быть расистами (или не-расистами) посредством детской литературы, игр, телевизионных передач, учебников, разговоров с друзьями, новых информационных или аналитических статей и т.д… Дискурс дискриминации сам по себе – это практика расизма»100.
Детальный анализ дискурсивных практик расизма предполагает изучение того, как формируются их социокогнитивные основания. К социокогнитивным основаниям дискурса расизма Ван Дейк относит индивидуальные и социальные представления в форме верований, предрассудков и идеологий.
Методы дискриминации в верованиях и предрассудках основаны на поляризации между теми, кто входит в группу (Мы), и теми, кто в нее не входит (Другие). На уровне текста и разговора мы находим знакомую поляризацию между Нами и Ими, где наши хорошие черты подчеркиваются, а плохие замалчиваются. Для Других же применяется обратная модель: плохие черты акцентируются, а хорошие игнорируются. Мы можем увидеть это в таких мелочах, как местоимения, активных и пассивных предложениях, в метафорах (например «вторжение» для иммиграции). Мы видим это в преобладающем количестве изображений белых людей (хороших, храбрых) в учебниках, в способах обращения или необращения к меньшинствам на страницах учебников и т.д.
Дискурс расизма может быть амбивалентен, что находит отражение в известных оборотах, типа: «Я не расист, но…». Эта стандартная формула дискурса расизма включает два противоположных по смыслу когнитивных момента: 1) осознание антирасизма как нормы положительного самоопределения; 2) негативное представление о Другом.
Анализ парламенских дебатов и других политических дискурсов, отмечает Ван Дейк, показывает, что в то время, как, с одной стороны, расизм не признан официално, дискурс элит все более и более представляет эмигрантов, меньшинства и беженцев как угрозу государства всеобщего благоденствия, западной культуре и, конечно, экономическому, политическому и социальному доминированию тех граждан, которые подпадают под понятие «Мы».
Сосредотачиваясь на незаконной эмиграции, преступлениях, терроризме, отсталости и общих отрицательных свойствах, приписываемых Другим, политический дискурс элит производит и распространяет социальные предубеждения и идеологии, которые, в свою очередь, приводят к ежедневной дискриминации в сфере труда, жилья, образования, культуры, в отношении к эмигрантам и т.д.
Дискурсивный элитный расизм, подчеркивает Ван Дейк, это не только слова или идеи, но и распространяющаяся влиятельная социальная практика, приводящая к конкретным формам этнического неравенства. Основной способ выступления против такого расизма элит заключается в практиковании последовательных и критических антирасистских дискурсов или альтернативных дискурсов мультикультурного типа. Без такого дискурсивного инакомыслия возможно повторение ужасов этнических и расовых конфликтов, истребительных войн ХХ-го столетия. В современном мире, в Европе и других странах, считает Ван Дейк, нет никакой альтернативы мультикультурному и многоэтническому обществу без расизма101.
В настоящее время исследователями, идентифицирующими себя с КДА, все больше внимания уделяется изучению политического дискурса и властной силы медиадискурса с учетом все возрастающей роли культурно-информационных ресурсов в установлении режима правды. Cвои взгляды на политический дискурс и на методы его исследования представители КДА обобщили в одной из своих коллективных работ, которая называется «Политика как текст и разговор. Аналитические подходы к политическому дискурсу» («Politics as Text and Tolk. Analitic Approaches to Political Discourse»), опубликованной в 2002 г. в серии «Дискурсивные подходы к политике, обществу и культуре» (Discourse Approaches to Politics, Society and Culture).
В редакционной статье Пол Чилтон и Кристина Шаффнер поддверждают, что для КДА политическими дискурсами являются прежде всего текстуальные, речевые и медийные репрезентации политических идей, политических деятелей, политических элит и политических институтов. В то же время, авторы отмечают, что общая картина исследовательской ситуации в КДА в плане разработки теоретико-методологического инструментария анализа именно политического дискурса выглядит довольно эклектично. Поэтому вопрос об изучении природы политического дискурса весьма остро стоит на повестке дня современных исследований, проводимых с позиций критического дискурс-анализа102.
При рассмотрении особенностей нарративного дискурса мы будем опиратья на теоретические исследования трех крупных специалистов в области нарратологии – на работы Ролана Барта, Франклина Анкерсмита и Хейдена Уайта.
Все три автора и внесли значительный вклад в изучение исторического дискурса, а именно, дискурса исторических повествований. Другими словами, в фокусе их внимания были рассказы о прошлом. Под нарративом же они подразумевали, прежде всего, текст, в котором содержатся рассказы, предлагающие ту или иную интерпретацию прошлого. «Исторические нарративы, - подчеркивает Ф.Анкерсмит, - это интерпретации прошлого»103.
Понятые как интерпретации прошлого, нарративы трактуются как способы видения прошлого. Они – не отражения прошлого, а его сконструированные образы или модели. Понятые в таком ключе, нарративные интерпретации приобретают сходство с дизайнерскими разработками. «В этом отношении, - пишет Анкерсмит, - нарративные интерпретации походят на модели, используемые дизайнерами одежды для демонстрации достоинств своих костюмов. Язык используется для показа того, что принадлежит миру, отличного от него самого»104.
Логика нарратива есть логика номинализма или нейминга. Нарративные интерпретации связаны с конструированием метафор, дающих название значимым исторических событиям. К примеру, в историческом дискурсе метафорическими конструктами выступают такие понятия, как «Ренессанс», «общий кризис семнадцатого столетия», «индустриальная революция», «холодная война», и др.
В целях дальнейшего развития теории нарратива Анкерсмит предлагает добавить к двум уже имеющимся словарям изучения прошлого (первый - словарь описания и объяснения, второй - словарь интерпретации) добавить третий словарь: словарь «репрезентации».
«В отличие от словаря описания и объяснения, словарь репрезентации способен принять во внимание не только детали прошлого, но также и способ, которым эти детали были объединены в границах всей тотальности исторического нарратива»105.
Фраза «a представляет b» относится к семиотическому плану ментальных операций. Это значит, например, что нарисованный круг может репрезентовать и солнце, и букву «о» и цифру «ноль». Все зависит от рядов контекста дискурса и стереотипных способов символизации.
Нарратив, который применяет историк для описания, объяснения и интерпретации прошлого есть в то же время, по Анкерсмиту, сконструированная по определенным правилам репрезентация прошлого. Эта репрезентация состоит из утверждений, которые в своей совокупность создают то, что Р.Барт назвал «эффектом реальности»106. Суть эффекта реальности – в устранении означаемого из нарративного дискурса с целью создания иллюзии тождества реальности с ее интерпретацией.
Согласно Р.Барту, нарратив не является образом реальности, он только создает коды для ее обозначения: «исторический дискурс не следует реальности, а всего лишь обозначает ее, все время твердя это было, хотя такое утверждение всякий раз может быть лишь означаемым – изнанкой всего исторического повествования в целом»107.
Процедура означивания в нарративном дискурсе всегда нацелена на «наполнение» реальности смыслом. То, что принято называть объективным фактом, считает Барт, на самом деле представляет наполненный идеологическим смыслом семиотический конструкт. Факт – всего лишь элемент исторического дискурса, а не часть объективной реальности. Еще Ницше писал: «Не бывает фактов как таковых. Чтобы мог появиться факт, всегда нужно сперва ввести како-то смысл». Отсда – вывод: «исторический дискурс по самой своей структуре…представляет собой прежде всего идеологическую, точнее, воображаемую конструкцию…»108 .
Структурный анализ нарративного дискурса представлен в известной работе американского исследователя Х.Уайта «Метаистория: Историческое воображение в Европе Х1Х века».
Согласно Х.Уайту, построение нарративных дискурсов подчинено не законам логики, а поэтическим техникам, прежде всего, технике образования тропов или образных риторических фигур. Именно тропы, считает Уайт, выступают основными механизмами смыслопорождения и смыслонаполнения нарративных дискурсов. Применение тропологических фигур выступает главным отличием нарративного дискурса от дискурса научного, построенного по логико-дедуктивному принципу. Историческое творчество, т.е. письмо историка, по Уайту, соединяет в себе элементы научного и нарративного типов дискурсов109.