выявления их солидарности или несогласия с вердиктами присяжных в конкретных случаях*(376). Есть рассуждения о том, что институт терпят как неизбежное зло и если бы он с давних пор не существовал, образовывать его на современном этапе было бы затруднительно, да и не нужно. Однако редко кто говорит о реальности ликвидации древней традиции в близком будущем, в частности, из-за затруднительности необходимого для этого изменения конституций федерации и штатов и отсутствия твердых, обоснованных статистическими выкладками национального масштаба доказательств вредности привлечения населения к отправлению правосудия*(377). Значит, остается "совершенствование" института, реально означающее приспосабливание старых конструкций к новым условиям для улучшения защиты привилегированных интересов.
Главные аргументы "за" и "против" жюри довольно любопытны, нередко полемически откровенны и, в конечном счете, отражают внутренне противоречивую суть института в условиях антагонистического общества. Доводы и контрдоводы тесно переплетены, разграничить их нелегко. Интересно наблюдать, как одни и те же авторы, излагая мотивы "за", тут же нивелируют их сомнениями и возражениями.
Институт жюри оказал немалое влияние на развитие англосаксонского не только процессуального, но и материального права. В средневековой Англии он способствовал утверждению идей грядущей буржуазной юстиции (гласность, устность, состязательность, свободная оценка доказательств и т.п.), в период борьбы североамериканских колоний за независимость амортизировал применение слишком одиозных английских королевских статутов. Неоднократно деятельность жюри приводила к корректировке законодательства и учитывалась при издании новых нормативных актов.
Однако, по мнению ряда теоретиков, заслуги прошлого не оправдывают механически необходимости бережной консервации устаревшей системы. На современном этапе она фактически утратила роль гаранта против несправедливого давления на общество со стороны государственного аппарата и не может ему активно противостоять. Право создает аппарат, а
не разрозненные группки случайно объединенных людей. Потенциальную способность присяжных иначе, чем
коронные судьи, расценивать направленность, значение, содержание норм, регулирующих спорные отношения, гибко приспосабливать их к конкретным условиям*(378) и тем самым вроде бы создавать собственное право американская доктрина трактует неоднозначно. Отдельным положительным образцам подобного рода*(379) противостоят рассуждения о том, что ныне уклонение жюри от скрупулезного исполнения законодательства в его интерпретации судьями исключительно редко носит умышленный характер или хотя бы является следствием инстинктивного неодобрения правовых норм. Чаще это результат элементарного непонимания инструкций судьи относительно смысла нормативных предписаний, особенно когда они сложны, а комментарии неудачны, чрезмерно лаконичны, изобилуют специфическими терминами и т.п.
Язвительные замечания сопровождают даже канонические тезисы, согласно которым присяжные привносят в юстицию народный элемент, житейскую мудрость, здравый смысл и совесть, обеспечивают людям "суд равных", материализуют идеи участия населения в управлении общественными делами и его правового воспитания. Критики заявляют, что рядовое жюри не есть конгломерат представителей всех социальных слоев; судья встречается не с американцами, жаждущими искренне и с энтузиазмом выполнять свои обязанности, а с группой равнодушных лиц, мало или абсолютно не знакомых с отправлением правосудия, часто раздраженных отвлечением их от рутинных занятий, теряющих заработок и время, испытывающих различные неудобства. И разве допустимо осуществлять управление и воспитание за счет тяжущихся?
Критики называют смехотворными утверждения, будто присяжные благодаря житейскому опыту лучше профессиональных судей оценивают доказательства, устанавливают факты и выносят решения. Для любой области жизни нужны квалифицированные специалисты, а не легко заблуждающиеся дилетанты. Этот изъян хорошо учитывают адвокаты, компенсирующие недостаток или отсутствие логики
собственной импозантной внешностью, напускной искренностью, агрессивным красноречием, нарочитым усложнением материалов, эмоциональным воздействием на чувства и инстинкты. "Их, кажется, волнует только одно: смогут ли они "расшевелить присяжных", таким образом, они убеждены, что закон и факты не столь уже важны"*(380). Перед судьями адвокаты театрализованных представлений не устраивают.
Скептицизм разъедает тезис, объявляющий ядром и главным достоинством системы присяжных их имманентную способность выявлять реальные взаимоотношения конфликтующих субъектов. По сложным спорам, затрагивающим, например, изобретательское право, членам жюри лишь демонстрируют чертежи, графики, диаграммы, модели, которые можно было бы понять только лишь после тщательного изучения с помощью эксперта. Психологически неразрешимую задачу ставит присяжным судья, заставляя их как бы исключать из сознания и далее не принимать во внимание услышанную информацию, объявленную недопустимой согласно каким-либо формальным доказательственным нормам (свидетельства по слуху и пр.).
В длительных процессах трудно запомнить все, даже несложные доказательства, тем более что их преподносят беспорядочно, например свидетель говорит сразу о разных обстоятельствах. Некоторые судьи дозволяют присяжным делать на заседании заметки, но этот метод компенсации несовершенства памяти лимитирован отсутствием у многих людей навыков быстро распознавать в массе информации главные моменты, составлять исчерпывающие конспекты, адекватно расшифровывать собственные краткие и условные знаки. И разве не абсурдно заставлять присяжных немедленно приступать к вынесению вердикта, тогда как единолично действующему судье установлен щадящий режим? Судья может отложить вынесение решения на срок, необходимый для анализа материалов, изучения прецедентов и размышлений. От более резких нареканий присяжных спасают тайна совещательной комнаты и, еще значительнее, ненужность изложения мотивов формулируемых выводов.
Аналогично идет полемика и дальше. Одни считают жюри бастионом, мешающим коррупции и предвзятости судей, другие тотчас заявляют, что при господстве правила единогласия легко завести в тупик процесс, обеспечив подкупом, давлением или иными методами поддержку единственного присяжного. Тезису о беспристрастности представителей народа противопоставляют утверждение об их безразличии, инертности, незаинтересованности в качестве отправления правосудия в отличие от судей, заботящихся о своей репутации и карьере. Есть, однако, вопросы, по которым мнения комментаторов близки или тождественны. Они не без оснований утверждают, что рассмотрение дел с участием жюри увеличивает авторитет американской юстиции, помогает сохранять веру широких кругов населения в ее независимость, беспристрастность, честность. К этому выводу примыкает другой: на присяжных сваливают ответственность при вынесении явно несправедливых, беззаконных решений, возмущающих демократическую общественность; за их спиной, как за ширмой, укрываются, спасаясь от фронтальной критики, главные режиссеры событий - государственные судьи. Равным образом судьям удобно ссылками на своеволие присяжных оправдывать собственные ошибки, допущенные в ходе процесса. Аналогично поступают адвокаты для реабилитации перед своими клиентами при проигрыше дела. Так что жюри с этих позиций вполне справедливо именуют мальчиком для битья или козлом отпущения.
Бесспорны доказательства, свидетельствующие о том, что функционирование института жюри налагает дополнительное финансовое бремя на участников конкретных процессов и государство. По оценкам судьи Э. Девитта, на присяжных по гражданским делам в федеральных судах общие затраты в форме прямых выплат (косвенные потери в результате отвлечения людей от производительного труда исчислить затруднительно) составили 3,2 млн. дол. в 1970 г., т.е. ничтожную долю национального бюджета и менее двух центов из расчета на каждого жителя страны*(381). Конечно, общие выкладки не утешают малоимущего истца или ответчика, вынужденного
платить из собственного кармана. Однако указанные расходы без труда могло бы компенсировать государство, сумма в 3-4 млн. долл. мизерна по сравнению с затратами на галопирующую гонку вооружений, поддержку реакционных режимов, ведение необъявленных войн, тайные махинации спецслужб, идеологическую войну против демократии и социализма. Администрация Белого дома не склонна разрабатывать и финансировать социальные программы, имеющие целью облегчить положение трудящихся.
Использование института жюри увеличивает объем работы судов, замедляет общее движение дел и резко увеличивает длительность заседаний по сравнению с процессами, которые ведут только судьи*(382). Здесь время растягивается вследствие необходимости формирования скамьи присяжных, усложнения тактики адвокатов и т.п. Особенно неудовлетворительная ситуация возникает, когда совещание завершилось безрезультатно из-за разногласий между членами жюри, судья аннулировал вердикт по какому-либо мотиву, апелляционная инстанция отменила решение и направила дело на новое рассмотрение. Тем не менее явно гипертрофированный характер носят адресуемые иногда упреки присяжным, как главным виновникам медлительности американского судопроизводства.
Каковы же итоги? В советской юридической литературе есть указания на противоречивую природу системы присяжных, которая довольно исправно служит интересам господствующего класса и одновременно позволяет выразить недоверие государственному суду*(383). Развивая дальше эту мысль, нужно констатировать, что система уязвима для критики и сверху и снизу. Монополии и правительственные учреждения относятся к жюри настороженно, не забывают об эпизодически имеющих место случаях игнорирования присяжными наставлений судей, вынесения ими непредсказуемых, эксцентричных вердиктов. А трудящимся институт не обеспечивает надежных и стабильных гарантий защиты нарушенных интересов даже в рамках буржуазного режима, в то же время увеличивая и без того значительные трудности судебной тяжбы.
Концентрированное давление указанных факторов создало