инструктировании. Первая - добиться устранения недостатков путем дополнительного напутствия, корректирующего или расширяющего уже состоявшееся. Судья может удовлетворить ходатайство, выступив еще раз перед жюри. Считается, однако, что нельзя давать совершенно противоположных новых указаний по узловым пунктам конфликта, поскольку все сказанное судьей трактуется как единое целое*(505).
Немалую роль играет субъективное умение судьи выйти из затруднительного положения, изобразить новые разъяснения в виде конкретизирующих, поясняющих, расширяющих сказанное ранее. Легче всего, конечно, дается простое заполнение пробелов. Так или иначе, если судья внес должные коррективы, прежнее упущение обычно теряет юридическую значимость. Нет нужды даже объявлять членам жюри о совершенной ранее ошибке*(506).
Конечно, судьи далеко не всегда удовлетворяют просьбы о дополнительном напутствии. Поэтому другая цель возражений состоит в обеспечении возможности их последующего рассмотрения вышестоящими инстанциями. Апелляции на решения по делам с жюри часто имеют ссылки на ошибочный инструктаж. Но для того, чтобы такие ссылки были правомерны или, точнее, стали объектом проверки, на следующей стадии необходимо обязательное условие - соответствующее ходатайство должно быть заявлено до ухода жюри на совещание для постановления вердикта (ст. 51 ФПГП). Практика достаточно стабильна. Если стороны не возражали против содержания напутствия, констатирует федеральный Апелляционный суд 6-го округа, они не могут излагать такие доводы в апелляционном суде*(507). Ему вторит суд 3-го округа: упущения в инструктировании жюри по вопросам юридической квалификации фактов, исправления которых сразу не требовали заинтересованные лица, не есть основание для пересмотра дела*(508).
Рациональность правила оправдывают универсальным тезисом: нельзя позволять стороне держать за пазухой камни, предназначенные для неожиданного разрушения вердикта и решения, если они будут неблагоприятными, т.е. если
своевременно не возражал, нечего затем жаловаться. Известный резон здесь есть, поскольку иное распахивало бы двери юридическим крючкотворам для злоупотреблений процессуальными полномочиями. Но каково положение граждан, которые ведут дела без адвокатов, вряд ли способны обнаружить судейские ошибки и быстро на них реагировать? Очевидно, принципы буржуазной состязательности и формальной истины мешают найти более демократические формы, к примеру, возложить на апелляционные суды обязанность выяснять, почему ходатайство против напутствия не было заявлено немедленно и целесообразно ли его рассмотреть теперь с учетом конкретных черт данного случая.
В тех же коренных устоях американской юстиции берет начало общее правило, запрещающее апелляционным инстанциям по собственной инициативе искать дефекты в судейских наставлениях присяжным. Лишь изредка при наличии крупных и имевших вредоносные результаты ошибок допускаются исключения, установленные прецедентами, а в некоторых штатах - нормативными актами (см., напр., § 70-207 Свода законов Джорджии).
Дополнительный инструктаж возможен не только по ходатайствам участников конфликта. Если у членов жюри есть сомнения или между ними возникли разногласия относительно содержания напутствия, они могут выйти из совещательной комнаты и просить зачитать им нужные части стенограммы или даже заявить судье о необходимости развить отдельные места из ранее данного наставления (см., напр., § 614 ГПК Калифорнии).
Наконец, судья вправе прибегнуть к дополнительному напутствию, когда после длительных дебатов точки зрения присяжных разошлись и нельзя вынести вердикт допускаемым законом квалифицированным большинством. Цель - ликвидировать тупик. Эти действия судей опираются на созданный Верховным судом США прецедент по делу Alien v. United States (1964). Соответственно добавочные разъяснения получили наименование "напутствие по праву Аллена" (the Alien charge). А в юридическом быту им наклеили более красочные
ярлыки: инструкции "взрывные" или даже "третьей степени"
(dynamite, shotgun, third degree)*(509). Для столь выразительных терминов есть основания.
Прецедентами судье дозволено, так сказать, подбодрить присяжных, наметить ориентиры для выхода из затруднений, но не оказывать давления на своих младших коллег, заставляя их сделать определенные выводы. Эта грань между дозволенным и запрещенным тонка, условна, преодолима на практике без создания поводов для апелляции. Так или иначе, в дополнительных инструкциях увеличиваются элементы анализа и оценки доказательств, а значит, имеет место расширение вторжения судьи в область, где должны действовать лишь присяжные.
По делу Kukuruza v. General Electric Company о возмещении вреда федеральный Апелляционный суд 1-го округа заметил: считается, что присяжные внимательно слушают и усваивают судейские наставления, но иногда нечеткость содержащихся там указаний способна опровергнуть данное предположение и усомниться в надлежащем их понимании членами жюри*(510). Это весьма деликатная юридизированная оценка реального положения вещей. Критические замечания теоретиков гораздо резче по содержанию и форме. Упомянутую презумпцию объявляют имеющей сомнительную ценность, приравнивая ее к правовой фикции, хотя и необходимой для отправления правосудия*(511).
Вообще проблема рационального усвоения присяжными разъяснений судьи есть часть более широкой проблемы точного восприятия ими того, что происходит на заседании. Как ранее было замечено, существенным дефектом института американские исследователи считают плохую ориентировку составляющих жюри рядовых граждан в сложных и длительных процессах по делам типа страховых, изобретательских, антитрестовских, где участники конфликта, свидетели, эксперты употребляют специализированную терминологию, используют сложные графики, чертежи, таблицы и т.п. Это, естественно, накладывает отпечаток на содержание заключительных инструкций судьи.
Некоторое смягчение остроты ситуации находят в том, что законодательство федеральное и значительного числа штатов предписывает (либо по ходатайствам сторон или присяжных допускает) снабжение присяжных экземпляром судейского напутствия (см. § 612.5 ГПК Калифорнии и др.). Но эти нормы не всегда реализуются из-за чисто технических трудностей (подготовка текста заранее, учет предложений и замечаний адвокатов и т.п.). А главное - письменная копия наставления далеко не универсальное лекарство. Такая практика существует давно, критика же юридического невежества присяжных усиливается.
Независимо от формы напутствие судьи не может быть популярной лекцией или беседой, преследующей цель до конца растолковать малоподготовленным слушателям тонкости правовых конструкций, взаимоотношений между ними, значение терминов. Судейская речь должна иметь разумную продолжительность. Очевидно, правы комментаторы, утверждающие, что характер отдельных гражданских дел не допускает упрощенческих толкований; значит, судью нельзя безоговорочно строго обвинять в юридизации и даже известной неопределенности инструктажа (например, при наличии противоречивых прецедентов). Следует отдать дань также формализму американской юстиции: несколько лишних слов в напутствии или забвение каких-то обязательных стандартных формулировок, независимо от реального влияния этого на сознание и заключение присяжных, рождают апелляционные поводы, угрожающие отменой решения. Сложность инструктажа возникает еще и оттого, что главная забота судьи - исключить мотивы для жалобы или, если она будет, заслужить одобрение вышестоящей инстанции. Задача разъяснения присяжным нюансов дела уходит на второй план*(512). Наконец, к дефектам инструктажей, мешающим исчерпывающему уяснению рекомендаций, комментаторы относят характерную для рутинной, повседневной практики монотонность, невнятность, бесстрастность внешней манеры изложения, игнорирование реакции присяжных на туманные дефиниции.
На базе перечисленных факторов американские теоретики
начинают строить концепции относительно характера работы жюри с использованием аргументов из сферы психологии. Если присяжный выборочно запоминает и усваивает преподносимые ему материалы, не склонен концентрировать внимание на трудных местах судейского напутствия, он начинает руководствоваться лишь понятными ему разъяснениями, игнорируя остальное, каким бы объективно весомым оно ни было.
Что же дальше? Из столь драматически обрисованной ситуации, казалось бы, единственно логичным будет вывод: жюри неуправляемо, вердикты произвольны, загадочны, непредсказуемы. Но здесь читателя ждет разочарование. Такого вывода американская доктрина не формулирует, поскольку он, если не гипертрофировать значимости отдельных эксцессов, явно противоречил бы доминирующей практике и результатам социологических тестов. К примеру, из проведенных в Чикаго исследований по так называемым автомобильным делам судьи целиком одобрили 83% вердиктов жюри, в части остальных случаев расхождения касались размеров компенсации потерпевшим или других не самых узловых аспектов решений*(513). Сходными цифрами оперируют многие юристы. Между тем, рассуждая отвлеченно, по теории вероятности совпадение точек зрения судьи и присяжных, очевидно, колебалось бы на уровне 50%, если бы хаотичность вердиктов была фактором реальной действительности.
Но ничего подобного нет и в помине. Б. Каплан, автор статьи о жюри в сборнике, использовавшемся для радиопропаганды достоинств юридических институтов США, деликатно называет взаимоотношения между судьями и присяжными кооперацией, каждый из членов которой должен уважать независимость другого*(514). Менее осторожен Г. Джекоб: судьи имеют большее влияние на жюри по гражданским, чем по уголовным делам*(515). Оставляя без анализа дозировку судейского влияния применительно к двум ветвям правосудия, отметим констатацию самого этого факта. Наконец, предельно откровенно Л. Дауни со ссылкой на различные исследования заявляет, что многие присяжные в гражданских делах не соответствуют своему