Цельсия и давлении выше двухсот атмосфер.
Но совсем другая характеристика живого – его способ- ность усваивать внешнюю энергию. На этой шкале распреде- ление живых существ будет выглядеть уже совершенно ина- че. Организация прокариотов займет в ней последнее или одно из последних мест. Могут рассматриваться и другие классификации живых систем. Биологу, скажем, важно знать разнообразие особенностей организма, его способность к развитию эволюции, его пластичность, совершенство нерв- ной системы и т. д.
Типов классификации может быть очень много. Это и по- нятно: любая организационная структура описывается та- ким количеством параметров, что однозначное упорядоче- ние просто невозможно. Поэтому употребление в биологии выражения «процесс эволюции» я постараюсь брать в кавыч- ки. Любая форма существования жизни – это всего лишь одна из возможных форм самоорганизации материи, и их очень непросто сравнивать между собой. Здесь, кстати, и следующий пример.
Одним из интереснейших явлений, которые изучает гид- родинамика, является турбулентность. Ее порождает потеря устойчивости ламинарной формы течения жидкости. Упо- рядоченное и хорошо наблюдаемое движение жидких ча- стиц сменяет хаос турбулентного течения. Но и в этом бес- порядке мы прослеживаем закономерности. Они связаны с многообразием новых форм организации течения жидко-
сти, разнообразием более или менее долгоживущих вихре- вых образований и характера их эволюции. Но можем ли мы выделить в этой эволюции более «прогрессивные» или более «высокие формы»? В общем, все формы турбулент- ного движения жидкости объективно присущи этому явле- нию, и все они определяются законами физики. Все они рав- ны «перед лицом Природы» и, так сказать, «заготовлены ею впрок». А какая из всего многообразия возможностей реа- лизации течения будет наблюдаться в действительности, ска- зать не только трудно, но подчас и невозможно из-за прин- ципиальной непредсказуемости результатов действия меха- низмов бифуркационного типа.
Этот простой пример достаточно удобен для пояснения моей точки зрения: вся картина развивающегося мира пред- ставляется мне как некоторый единый процесс турбулент- ного движения с разными временными и прогрессивными характеристиками его «вихреподобных» образований. Этот процесс развивается в рамках дарвиновской триады. В си- лу свойств механизмов, определяющих развитие, он в об- щем случае необратим и, следовательно, неповторим. Отсю- да происходят основные трудности его понимания и попы- ток его теоретической реконструкции.
Примечание. Предлагаемая интерпретация схемы развертывания мирового эволюционного процесса –
это следствие «физикалистской» позиции автора.
Представители других специальностей создают другие
образы. И они, разумеется, столь же нужны,
как и предлагаемый. Так, например, специалисты в области эволюционной теории чаще всего концентрируют свое внимание на непрерывном возрастании сложности организационных структур
(цефализации). И они изучают развитие с этих позиций. Такой подход будет использоваться и нами во второй части этой книги. В результате и у эволюционистов появляется специфическая упорядоченность организмов. Возникает, например,
понятие «высота организации организмов», которое широко используется в работах В. Н. Беклемишева и
И. И. Шмальгаузена.
Сказанное относится к любым процессам развития, в том числе и к антропогенезу, и к становлению разума. Поэтому попробуем с этих позиций интерпретировать их начальные стадии и описать возможную схему процессов, в результа- те которых внутри стада неоантропов возникли новые связи между отдельными особями, между стадом и окружающей средой; представить себе, как они постепенно деформирова- лись по мере того, как наш предок приобретал новые свой- ства, все более и более отличающие его от животных; как действовали, наконец, алгоритмы эволюции в критические,
поворотные моменты истории становления человечества.
Этот процесс самоорганизации не был однозначным и прямолинейным. Он приводил к разным формам неоантро- пов, и к тем, которые развивались, и к тем, которые практи-
чески остановились в своем развитии, а затем безжалостно уничтожались все более и более жестким естественным от- бором.
Стремление сохранить гомеостазис, стремление к сиюми- нутному успеху, позволяющему наилучшим образом адап- тироваться к тем или иным конкретным условиям, приводи- ло зачастую к узкой специализации, например, к гигантиз- му. Но такая специализация происходила, как и при всяком компромиссе, в ущерб развитию других качеств, в частно- сти, разума, что было особенно важно. Поэтому даже незна- чительные изменения в условиях обитания быстро приводи- ли подобные формы к гибели.
Наибольшие перспективы в своем будущем развитии по- лучали не всегда те, кто сегодня показался бы нам наибо- лее сильным и благополучным. Заметим сначала, что те при- маты, к которым принадлежали наши предки, то есть ав- стралопитеки (их, по-видимому, было несколько разновид- ностей), относились отнюдь не к самым сильным и наилуч- шим образом приспособленным к жизни в тропическом ле- су. В противном случае они не ушли бы из леса жить в са- ванну. Предки современных высших обезьян – горилл, шим- панзе, были, вероятно, значительно лучше приспособлены к лесной жизни, где они и господствовали. Но именно это об- стоятельство и сослужило нашим предкам добрую службу,
сделавшись впоследствии источником их дальнейшей «про- грессивной» эволюции. Внешним толчком для нее оказалось
изменение условий обитания.
В начале четвертичного периода (где-то около трех мил- лионов лет тому назад) началось общее похолодание клима- та. Площадь тропических лесов стала сокращаться. Их место заняла засушливая саванна. Ареал обитания человекообраз- ных обезьян из-за этого резко сузился. И в лесах сохрани- лись лишь наиболее приспособленные.
Более слабые, менее приспособленные должны были либо погибнуть, либо найти новую область обитания, новую, еще не занятую экологическую нишу и суметь приспособиться к совершенно новым для себя условиям жизни. А условия в саванне оказались не просто гораздо более сложными. Они качественно отличались от прежних, относительно благопо- лучных, в которых наши предки обитали уже миллионы лет.
Привычная, можно сказать, равновесная форма существова- ния оказалась нарушенной. И возник стремительный пере- ходный процесс, который должен был привести либо к вы- миранию вида, либо к появлению совершенно новых орга- низационных структур. Произошло последнее.
В шестидесятые годы в Олдовайском ущелье в Африке ан- тропологи сделали удивительные открытия, позволившие с большой точностью восстановить облик того эволюционного дерева, одна из ветвей которого привела к появлению чело- века. После этих открытий стала более или менее понятна основная черта того переходного процесса, который соеди- няет человека и обезьяноподобного предка.
В саванне нет спасительных деревьев, дающих пищу и кров, а самое главное – защищающих обезьян от их много- численных врагов. Наш хилый предок, выжитый из леса сво- ими более удачливыми собратьями, вынужден был, чтобы не погибнуть, овладеть совершенно новыми для него приемами жизни в новых условиях.
Он должен был приучиться к новой пище. Ему пришлось отказаться от вегетарианства. Но именно это сделало его бо- лее сильным, энергичным и подвижным. Поскольку у австра- лопитека не было деревьев, на которые он мог бы забрать- ся, чтобы видеть все то, что происходит вокруг, ему при- шлось вытянуться во весь рост и стать на задние лапы. Бла- годаря этому у него освободились передние конечности, ко- торые постепенно превратились в руки, способные исполь- зовать палку или подвернувшийся камень в качестве орудия для добычи пищи или защиты от многочисленных врагов и себе подобных.
Таким образом, трудности нового образа жизни позволи- ли реализовать те потенциальные возможности эволюции,
которыми владели в ту пору животные, называемые ныне ав- стралопитеками.
В этих новых условиях особое значение приобрели зачат- ки интеллекта, которые уже имелись у приматов. Ничтож- ное превосходство «интеллекта» начало давать, наверное,
огромный эффект. Я думаю, что период Ол. довайского уще- лья (так называемый «Олдовай») характеризовался очень
жестким отбором, прежде всего внутривидовым, в котором основную роль стала играть «интеллектуальная стратифика- ция».
Косвенным подтверждением этого факта служит та по- трясающая скорость эволюции, которая характеризовала на- чальные стадии антропогенеза. Она носила поистине взрыв- ной характер. Наш предок поразительно быстро овладел воз- можностями использования тех примитивных предметов,
которые оказались в его распоряжении. И он не только поль- зуется подручными средствами. Он очень скоро сам начина- ет создавать новые вещи, ранее неизвестные природе. Это были орудия труда, созданные из камня, дерева, кости. На- конец, он подчиняет себе огонь.
Одновременно, конечно, очень быстро прогрессирует и его мозг, совершенствуется нервная система. Прошло ничтожное по эволюционным масштабам время – всего несколько сотен тысяч лет, и потомки тех хилых созданий,
которых выселили из леса их более приспособленные кон- куренты, превратились в сильных, темпераментных и умных хищников. Это уже не приматы, довольствующиеся листья- ми деревьев и их плодами, а разумные существа, способные сплотиться в организованные орды. Именно орды – я уже не рискую использовать слово «стадо». Они уже способны справляться с могучим зверьем предледниковых эпох. Это уже почти люди, и им незачем возвращаться обратно в лес.
Но чтобы оценить, чего стоила эта эволюционная мета-
морфоза (или переходный процесс, если пользоваться язы- ком теории управления), надо представить, сколь жесток был отбор, который за немыслимо короткий по эволюционным меркам срок, создал совершенно новое существо – суще- ство, которому предстояло качественно изменить всю исто- рию нашей планеты.
Примечание. Овладение огнем, который вселяет ужас всем животным, требовало весьма развитого разума. Хотя этот факт и принадлежит эпохе антропогенеза, но одновременно он и веха в истории
Человека. Огонь не только согрел и помог ему пережить холод ледниковых эпох, не только защитил его от многочисленных хищников, но и дал ему возможность питаться вареной пищей, освободив тем самым значительные ресурсы своего организма.
Хотя генетическая информация у человека и обезьяны ка- жется почти совпадающей, эти виды живых существ совер- шенно несопоставимы, и главное, что их разделяет, – это структура мозга. Особенно поражает степень резервирова- ния в его структуре: у человека постоянно задействовано лишь несколько десятых долей процента клеток мозга, то есть степень резервирования равна многим сотням. У чело- векообразных обезьян она равна 5–7 процентам. Это значит,
что у них постоянно задействовано 14–20 процентов мозго- вых клеток. В этом отношении обезьяны мало чем отлича- ются от других «достаточно умных» животных – дельфинов,
собак. Таким образом, здесь возникает «парадокс резерви- рования», свойственный только человеку.
Примечание. Нервная система, включая мозг,
представляет собой некоторую управляющую систему,
и, следовательно, для оценки ее эффективности и помехоустойчивости могут быть использованы те же подходы и те же стандарты, которые используются для оценки любых управляющих систем. Для таких систем,
действующих в условиях стохастических внешних воздействий, степень резервирования является одной из важнейших характеристик надежности и потенциальных возможностей. До сих пор остается загадкой – почему «эволюции потребовалась» такая сверхнадежность нервной системы, которая отсутствует у всех других живых существ.
Между прочим, «парадокс резервирования» послужил причиной того, что некоторые весьма известные физиоло- ги высказывали предположение о возможности внеземного происхождения носителей разума. Я думаю, что подобные гипотезы – плод недоразумений. Тождественность генетиче- ского кода человека и кодов простейших многоклеточных существ – нагляднейшее, на мой взгляд, тому доказатель- ство. Совершенно невероятно предположение о том, что в других мирах, при других условиях мог бы возникнуть ге- нетический код, характерный для земных существ. Разгадку
«парадокса резервирования» следует искать в особенностях земной эволюции, особенностях отбора в эпоху антропоге-
неза.
И еще раз: эта качественная перестройка мозга произо- шла по масштабам эволюции в «одно мгновение».
Гораздо быстрее, чем лошадь сменила трехпалую лапу на копыто.
Но перестройка информационной основы мозга – это лишь один из фактов, характеризующих эволюционный ска- чок. Не менее важно и появление лобных долей, качественно изменивших мироощущение индивида. К этому следует до- бавить и существеннейшие морфологические отличия чело- века от приматов, возникшие как бы «по мановению руки».
Конечно, эта удивительная скорость развития требует какого-то объяснения, вскрывающего особенности отбора.
Для этого было бы очень важно построить и изучить мате- матическую модель процесса антропогенеза и на ее основе оценить количественно его возможные темпы. Но для этой цели малопригодны стандартные генетические модели веро- ятностного типа, поскольку они не учитывают особенностей окружающей среды и жесткости отбора. А именно в этой жесткости, как я полагаю, и кроется суть дела. Потенциаль- ная изменчивость, потенциальные возможности организмов неоантропов в условиях чрезвычайно суровой борьбы за вы- живание и позволили процессу самоорганизации совершить этот удивительный скачок от австралопитека к Homo sapiens.
Итак, начальная стадия антропогенеза чрезвычайно пока-