Теперь обратимся к рассмотрению изъянов такого способа борьбы с коррупцией. Дело в том, что преступник (в нашем случае коррупционер) ориентируется не на номинальное наказание, а на его ожидаемую величину. В простейшем случае для нейтрального к риску индивида ожидаемая прибыль U (математическое ожидание) от преступления корыстной направленности описывается выражением:
, (1)
где D - доход (или его денежный эквивалент), получаемый от совершения преступления, p - вероятность наказания преступника, f - денежный эквивалент наказания [1; 19; 41]. Как видим, «преступление не окупается» в том случае, в котором издержки преступления, т. е. эквивалент ожидаемого наказания, равный произведению вероятности наказания на его номинальную строгость, меньше величины предполагаемого дохода, иначе говоря, если
или (2)
Если условие (2) не выполняется, то преступная деятельность оказывается выгодной для преступника, что ведет к росту числа соответствующих преступлений. Попробуем оценить вероятность наказания за коррупционную сделку, используя значение относительной частоты соответствующего наказания.
Используем ту оценку количества совершаемых коррупционных сделок в год, которую предложил для 2010 года фонд «Общественное мнение», т. е. будем исходить из того, что ежегодно совершается 31 миллион коррупционных сделок, сопровождаемых дачей-получением взятки. По заявлению генпрокурора РФ в том же году было возбуждено около 40 тысяч дел коррупционной направленности [48]. Отметим, что до суда доходит не больше половины дел, из которых только часть оборачивается наказанием подсудимого. Отсюда вытекает, что вероятность наказания (относительная частота) за коррупционную сделку ниже 0,1%.
Заметим, что по данным Судебного департамента при Верховном Суде РФ в 2015-м году всего по составам коррупционной направленности осуждено 11499 человек. Причем по статье 290 (получение взятки) - 1702 человека, по статье 291 (дача взятки) - 5216 человек [6]. Если исходить, что и в 2015 году число коррупционных преступлений составило 31 миллион, то вероятность наказания меньше 0,0004. Другими словами, мы можем смело считать, что .
Если использовать для оценки величины ожидаемого наказания самое строгое номинальное наказание - 15 лет лишения свободы, то получим, что ожидаемый эквивалент наказания при вероятности p =0,001 составляет 5,5 дней лишения свободы. Если использовать в качестве номинального наказания штраф в размере 100-кратной суммы взятки, то ожидаемый эквивалент наказания (для взяткополучателя) окажется ниже получаемой взятки ровно в 10 раз.
Получается, что если идти только по пути увеличения номинальной строгости наказания, то для выполнения неравенства (2), т. е. для того, чтобы преступление для коррупционера не окупалось, необходимо увеличить срок лишения свободы, по крайней мере, раз в 50-100, а величину взимаемого штрафа, не меньше чем в 10 раз, т. е. необходимо увеличить срок лишения свободы приблизительно до 1000 лет, а размер штрафа должен превосходить величину взятки не менее, чем в 1000 раз. Абсурдность такого пути, по-видимому, очевидна.
Тем не менее, похоже, что не все государственные деятели придерживаются такого мнения. Например, министр юстиции РФ А.В. Коновалов, согласно сообщениям СМИ, в своем выступлении на заседании Госдумы 21-го сентября 2011 года предложил: «…чтобы каждый, совершивший тяжкое преступление, в том числе коррупционер, получил по заслугам, а максимальные сроки наказания могут быть и до 40, и до 50 лет - пусть сидят…» [26]. Как видим, мнение о необходимости бороться с экономическими преступлениями, в основном, путем ужесточения номинального наказания получило довольно широкое распространение в нашем обществе. Поэтому обратимся к тем доводам, которые, на наш взгляд, должны продемонстрировать присущую этому пути порочность.
6. О некоторых особенностях борьбы с преступностью в современной России
Прежде всего, заметим, что современная Россия довольно сильно перегружена полицейскими, заключенными и их охранниками. Если в среднем в мире на 100 тысяч жителей приходится 7-8 тысяч регистрируемых в год преступлений [3], 140-150 заключенных, около 300 полицейских [27] и 51 тюремный служащий [27], то в современной России соответствующие значения такие: менее 2 тысяч регистрируемых преступлений [37], 445 заключенных [30], 785 сотрудников МВД и 211 штатных сотрудников уголовно-исполнительной системы [16]. Как видим, в России показатель регистрируемых преступлений в 3-4 раза меньше, а приходящихся на 100 тысяч жителей заключенных больше в 3 раза, полицейских больше в 2,5 раза, тюремных служащих больше в 4 раза, чем в среднем в мире [30; 44].
Недостаточно внимательный читатель может сделать вывод о том, что большое количество полицейских в нашей стране оборачивается низким уровнем преступности. Это далеко не так. В нашей стране низок уровень регистрируемой преступности, а не реальной. В последние годы в России регистрируется около 2,5 миллионов преступлений в год, а количество реально совершаемых преступлений составляет, по-видимому, несколько десятков миллионов. Только по двум (290 и 291) статьям УК РФ из 360 совершается, как было сказано выше, согласно оценкам фондов «ИНДЕМ» и «Общественное мнение», порядка 30 миллионов коррупционных преступлений.
Обычно эксперты в оценке общего (интегрального) уровня латентности российской преступности останавливаются на отношении 4:1-6:1, т.е. на одно зарегистрированное преступление приходится четыре-шесть незарегистрированных. Академик РАН В.Н. Кудрявцев в 1999-м году оценивал уровень латентности по убийствам как 2:1, по изнасилованиям как 6:1, по кражам как 73:1, по взяточничеству как 2900:1, по вымогательству как 17000:1 [18]. Поэтому относиться к тем статистическим данным о масштабе и структуре преступности, которые нам предлагают правоохранительные органы, следует очень осторожно, так как они могут иметь мало общего с реальным положением дел. Приведем мнение юриста В.В. Лунеева относительно российского правосудия и официальной уголовной статистики: «…в сферу действия системы уголовной юстиции попадают в первую очередь те, кто совершил примитивное и очевидное деяние, кто не смог замести свои следы, кто не способен квалифицированно самозащищаться, кто не прикрыт беспрецедентной депутатской, должностной (государственные должностные лица категории «А») и специфичной для России «иерарховой» неприкосновенностью, кто плохо понимает презумпцию невиновности, у кого нет оснований блефовать, что его преследуют по политическим мотивам, у кого нет средств на талантливо-циничного адвоката, кто не может внести залог и выйти на свободу до суда для заметания следов, кто не может сфабриковать или добыть необходимый компромат на своих преследователей, кто не может просто откупиться и т.д.» [22; 24].
Этому мнению не противоречит ответ генпрокурора Юрия Чайки на вопрос о том «кто чаще всего попадает в сети правосудия?» Ответ был такой: «Большинство составляют чиновники среднего и низшего звена. Две трети уголовных дел - это учителя, преподаватели, милиционеры в званиях лейтенантов - старших лейтенантов» [47]. А вот фрагмент из его доклада на заседании Совета Федерации Федерального собрания, прочитанного в апреле 2010 года: «…согласно судебной статистике, по 10% от всех преступлений о взяточничестве суммы взяток не превышали 500 руб., по 30% - не более 3 тыс. руб., еще по 30% - до 10 тыс. руб. Получается в целом, что в подавляющем большинстве случаев (70%) суммы взяток были незначительными. Таким образом, опять боремся с бытовой коррупцией» [46]. Как видно, генпрокурор сожалеет о том, что борьба с деловой коррупцией не эффективна. Напомним, что по результатам исследования фонда «ИНДЕМ» размер средней взятки в 2005 году в сфере деловой коррупции составил 5 миллионов рублей, а число взяток оценивается в 2,3 миллиона.
Иногда с мнением юриста В. Лунеева согласуются мнения официальных лиц России, занимающих высокие посты. Вот, например, фрагмент из доклада Уполномоченного по правам человека в Российской федерации за 2015 год Э.А. Панфиловой: «Избирательность правосудия, круговая порука и уход от ответственности высокопоставленных коррупционеров, отсутствие действенной системы неизбежности и неотвратимости наказания усиливают в обществе сомнения в способности государства защитить законопослушных граждан, развращают, с одной стороны, массовое сознание вседозволенностью, а с другой - порождают такое явление, как самосуд» [8 с. 9]. В качестве источника угроз в Докладе называются в числе прочих «факты повсеместной коррупции, которые являются основной причиной нарушений прав человека, включая гибель людей», а также «“издержки” правосудия, нередко позволяющие привилегированной категории лиц уходить от ответственности за преступления, повлекшие за собой гибель или тяжкие увечья потерпевших» [8, с. 8].
Напрашивается вывод о том, что сама уголовно-репрессивная система находится у нас в режиме самогенерации. Огромное количество заключенных, отбывших свой немалый срок в крайне тяжелых условиях, выйдя на волю, способствует интенсивному распространению среди населения неформальных социокультурных норм и ценностей, принятых в уголовном мире. Подавляющее большинство преступлений остается нераскрытым, а правонарушители - безнаказанными, зато попавшиеся преступники получают излишне суровые наказания в виде лишения свободы на длительные сроки, что оборачивается огромным числом заключенных, которые впоследствии выходят на свободу с деформированной психикой или, по крайней мере, с соответствующей системой взглядов, и … круг замыкается [43].
В условиях крайне неэффективной деятельности полиции наша уголовная юстиция вынуждена компенсировать низкую вероятность раскрытия преступления и осуждения преступника чрезмерно суровой строгостью наказания с тем, чтобы для преступника «преступление не окупалось». Определенный резон в этом имеется. Однако в долгосрочном периоде подобная уголовная политика имеет ряд существенных изъянов.
Во-первых, она равносильна практике ценовой дискриминации, при которой для большинства преступников преступление бесплатно, а для других (попавшихся) имеет чересчур высокую цену. По словам Юрия Латова, «…судьба конкретного правонарушителя становится объектом хладнокровных манипуляций во имя “общего дела”» [19, с. 69]. Поэтому ничего общего с декларируемой в Уголовном кодексе РФ (ч. 2 ст. 43) социальной справедливостью такая практика иметь не может.
Во-вторых, проводимая в течение достаточно длительного времени подобная уголовная политика будет оказывать деформирующее влияние на ценностные ориентации общества. Низкая вероятность наказания преступника при высокой строгости наказания проявляется на практике как избирательное действие закона и, что естественно, воспринимается самими широкими слоями населения как проявление несправедливости. В результате к закону, к суду, к правоохранительным органам со стороны общества формируется недоверчивое, скептическое и даже враждебное отношение.
В-третьих, в условиях достаточно низкой вероятности наказания преступник, в том числе потенциальный, в силу собственной ограниченной рациональности склонен считать себя неуловимым. В этом его убеждают и многочисленные, удачно совершенные им или его коллегами по цеху, правонарушения, и соответствующее общественное мнение, и заявления СМИ о бессилии полиции. Поэтому строгость наказания перестает играть свою роль, что оборачивается падением сдерживающего эффекта угрозы наказания.
В-четвертых, строгость наказания не может расти до бесконечности. И поэтому при достаточно низких вероятностях раскрытия преступления и наказания преступника условие «преступление не окупается» перестает выполняться. Преступление становится выгодным и привлекательным не только для любителей риска, но и для нейтральных к риску индивидов и противников риска. В последние десятилетия такая ситуация характерна для российской коррупции.
Заключение
Как следует из вышесказанного и формулы (2), единственная приемлемая возможность повысить для коррупционера цену его преступления состоит только в кардинальном, в десятки раз, повышении вероятности наказания за преступление. Причем эта мера может рассматриваться только в качестве необходимой, но не достаточной. Дело в том, что если наше правосудие сохранит присущий ему избирательный характер, то наиболее масштабная и опасная деловая коррупция сохранится. Снизиться в этом случае может только уровень так называемой «низовой коррупции».
Для достижения устойчивой тенденции к снижению уровня коррупции и степени ее отрицательного влияния на экономику и социум, необходимо, помимо кардинального повышения вероятности наказания за коррупционное преступление, предпринять решительные шаги, направленные на постепенное лишение высокопоставленных чиновников их «статусной неприкосновенности». До тех пор пока высокопоставленные чиновники будут прикрыты должностной («иерарховой») неприкосновенностью, никакие меры вроде переименования милиции в полицию, создания новых правоохранительных структур, угрозы увольнения чиновника вследствие утраты доверия, применения жесточайших наказаний в виде лишения свободы на сверхвысокие сроки и даже применение смертной казни не позволит государству в борьбе с коррупцией выйти за рамки борьбы с низовой коррупцией, жертвами которой, по-прежнему, будут оставаться полунищие учителя, преподаватели, врачи.