Е. Галицкий и М. Левин в результате своего исследования приходят к выводу о том, что в современной России успешными являются только две стратегии ведения бизнеса: «”сдача” своего бизнеса представителям власти и “взятие” представителей власти на регулярное содержание» [2].
Приведем фрагмент из книги И. Клямкина и Л. Тимофеева, ярко характеризующий отношение чиновника к «облагодетельствованному» им предпринимателю. Рассказывает один из опрошенных авторами предпринимателей - хозяйка ресторана в Уфе.
«Ресторан наш - лакомый кусок для всевозможных чиновников. …В последнее время тетки из торгового отдела администрации повадились к нам ходить со своими гостями. Вот и сидишь с ними, водку жрешь, хоть и не хочется. Пришли, поели, один богатый мужик, который с ними был, достает кошелек, а эта баба ему: “нет-нет, уберите, это же я вас пригласила”. Я думаю: ну раз ты пригласила, то ты и плати, а я здесь при чем? И не скажешь ничего. Как-то раз меня не было, а моя сотрудница психанула и потребовала с них деньги. Потом столько на нас неприятностей свалилось! Долго не могли оправиться» [15, с. 96-97].
Для характеристики степени непреодолимости административных барьеров Г. Сатаров поведал о том, что один из российских бизнесменов, твердо решивший из принципиальных соображений открыть свое дело никого не подмазывая, потратил на оформление всех необходимых документов два года [35].
Об аналогичной истории рассказывает известный перуанский экономист Эрнандо де Сото. Предварительно отметим, что главным условием устойчивости экономического роста он считает «создание и укрепление правовых институтов, обеспечивающих подотчетность правительств народу, обязывающих их информировать общественность и создающих такую среду, в которой права собственности четко определены и защищены». Придерживаясь твердого взгляда на теневую экономику, как на «прибежище для тех, для кого издержки соблюдения существующих законов при ведении обычной хозяйственной деятельности превышают выгоды», Э. де Сото расценивает теневую экономику как «стихийную и творческую реакцию» народов Латинской Америки на неспособность государства создать правовую систему, не ущемляющую интересы большинства в пользу небольших групп с особыми интересами [49]. Для получения дополнительных аргументов в пользу этой точки зрения, группа исследователей Института свободы и демократии (находится в Лиме - столице Перу) и осуществила оценку издержек доступа к производственной легальной деятельности.
Перед группой стояла задача регистрации предприятия путем исполнения всех законных требований. Дача взятки предусматривалась только в том случае, если та становилась единственным способом довести регистрацию до конца. Группа прибегла к имитации развертывания бизнеса одним-единственным владельцем, для чего в предместье столицы Перу была основана фабрика по пошиву одежды. Де Сото отмечает, что в ходе эксперимента взятку вымогали 10 раз, и дважды имитаторы были вынуждены ее дать. В результате оказалось, что для открытия небольшого предприятия человек должен потратить 289 дней на бюрократические процедуры по оформлению документов. Отметим, что в списке ТИ 1999-го года, Перу занимает 40 место с баллом 4,5, т. е. ситуация с коррупцией в конце прошлого века там была заметно благополучнее чем в России.
Обращаясь в своем анализе к практике лихоимства, И. Клямкин и Л. Тимофеев отмечают, что предприниматели, по крайнем мере, те из них, которые участвовали в опросе, к фактам лихоимства относятся более благосклонно, чем мздоимства. Объяснение авторы усматривают в том, что при покупке своих законных прав на легальную деятельность предприниматели еще не уверены в успехе своего предприятия, этот успех - дело будущего, в то время как покупка права на теневую деятельность сулит явную выгоду [15, с. 108]. Нужно отметить, что практика лихоимства не всегда связана с незаконной деятельностью предпринимателя. Например, сделки с полицией могут быть эквивалентны покупке права на безопасность или защиту от криминальных структур.
5. Портрет российского коррупционера-взяткодателя
В современной российской криминологии существуют два прямо противоположных подхода к проблеме и самому понятию личности преступника. Одни исследователи и авторы учебников по криминологии считают, что «личность преступника представляет собой совокупность социально значимых негативных свойств, развивающихся в процессе многообразных и систематических взаимодействий с другими людьми» [17, с. 151]. И «эта личность - основное и важнейшее звено всего механизма преступного поведения» [17, с. 150].
Другие исследователи убеждены в том, что никакой особой «личности преступника» не существует. Действительно, если исходить из того, что уголовный закон весьма изменчив и не совпадает ни в пространстве (в разных странах), ни во времени, то возникает вопрос, что же происходит с личностью преступника, если та или иная норма уголовного права претерпевает коренное изменение, например, при пересечении личностью государственной границы. Или, например, «что происходит с “личностью спекулянта” или “личностью тунеядца” при декриминализации этих деяний»? [3, с. 73].
Напомним, что в 1964 году 23-летний поэт Иосиф Бродский был осужден за тунеядство (ведение паразитического образа жизни - ст. 209 УК РСФСР 1960 г.) и приговорен к высылке сроком на пять лет с обязательным привлечением к физическому труду. К настоящему времени это деяние декриминализировано. В течение 25 лет с 1966 года по 1991 год в России только за занятие спекуляцией было привлечено к уголовной ответственности около 1 миллиона человек [17]. В настоящее время это деяние считается разновидностью легальной экономической деятельности [45]. Известный российский криминолог В. В. Лунеев отмечает, что «за время действия четырех УК России (1922, 1926, 1960 и 1996 годов) было криминализировано более 300 новых видов общественно опасного поведения и декриминализировано около 100» [23].
Следует учитывать и тот факт, что ныне действующий в России уголовный закон страдает явной избыточностью в оценке вреда, проистекающего от некоторых видов поведения. Я. Гилинский настойчиво подчеркивает тот факт, что, согласно букве уголовного закона, каждый российский гражданин в принципе может быть признан (в суде) преступником и даже рецидивистом. «Кто, например, в России ни разу … не ударил кого-либо, причинив физическую боль, - ст. 116 УК РФ, или не уклонился от уплаты налога - ст. 198 УК?» [3, с. 35] или, добавим от себя, не давал взятку - ст. 291?
Но если каждый или почти каждый совершеннолетний российский гражданин, согласно букве УК РФ фактически является преступником, а статус формального преступника он пока не получил только по той причины, что до него суд просто еще не добрался, то возникает вопрос, а в чем его личность преступника отличаются от личности «не преступника», практически не существующего в реальности [3, с. 73]. Соответственно, понятие «личность преступника» вряд ли связано с какой-то действительно присущей исключительно преступнику «совокупностью социально значимых негативных свойств».
Академик Т. Заславская посвятила одну из своих статей подробному анализу модернизационного потенциала «одной из наиболее продвинутых групп российского делового сообщества» [12, с. 15]. Статья основана на материалах, проведенного в конце 2008-го года, опроса предпринимателей и менеджеров в количестве свыше одной тысячи человек, обучающихся по программам МВА в Академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ. «Отвечая на вопрос “Как бизнесмены вашего круга чаще всего реагируют на ужесточение экономического законодательства и проявление бюрократического произвола?”…больше четверти опрошенных (27%) признались, что вступают в неформальные отношения с чиновниками и контролерами, то есть идут по пути коррупции. … Наиболее активно реагируют на действия власти бизнесмены с более высоким статусом. Так, в неформальные отношения с чиновниками вступают 37% представителей “бизнес-элиты ” против 20-30% остальных» [12, с. 22].
Как видим, среди молодых и успешных предпринимателей и менеджеров 27-37% фактически признались в том, что решают свои вопросы при помощи взяток. Обратимся к результатам, полученным фондом «Общественное мнение» при выполнении заказа Минэкономразвития РФ. Опрос проводился в октябре 2010 года в 70 субъектах РФ. «Общий объем выборки составил 17500 респондентов по 250 респондентов в каждом субъекте Российской Федерации».
Показатель «риск коррупции », представляющий собой долю респондентов, попавших в коррупционную ситуацию при последнем по времени случае взаимодействия с представителем государства при посещении государственного учреждения или органов власти, составил 29% [36].
Показатель «готовность давать взятку », представляющий собой долю респондентов, давших взятку в последней по времени коррупционной ситуации, составил 47% [36]. Отметим, что в отчете Фонда значение этого показателя в 47% предлагается считать нижней границей готовности индивида дать взятку.
Показатель «интенсивность коррупции », равный среднему числу взяток в год, приходящихся на одного взяткодателя, оказался равным 0,761.
Согласно этим результатам, почти в каждом третьем случае взаимодействия с представителями государства индивид попадает в коррупционную ситуацию и почти в половине таких случаев дает взятку. Как видим, согласно отчету Фонда, по крайней мере, половина жителей России являются или реальными или потенциальными взяткодателями, т. е. коррупционерами. Причем, именно, по крайней мере , потому что показатель готовности дать взятку учитывает только тех взяткодателей, которые дали взятку в последней по времени коррупционной ситуации . Тот факт, что они не дали взятку в этой последней ситуации, отнюдь не свидетельствует о том, что они никогда не дают взяток.
Основной вывод, который можно сделать, состоит в том, что в современной России имеется огромное множество коррупционеров, готовых на дачу взятки, причем как среди предпринимателей, так и среди всего остального населения. Таким образом, российский коррупционер-взяткодатель предстает перед нами в виде самого обычного жителя России.
Что нам подсказывает экономический подход?
Основоположник экономического подхода к анализу преступности Гэри Стэнли Беккер, удостоенный в 1992-м году Нобелевской премии «за распространение сферы микроэкономического анализа на целый ряд аспектов человеческого поведения и взаимодействия, включая нерыночное поведение», предложил рассматривать преступников как обычных людей, осуществляющих свой выбор в пользу той или иной деятельности в результате сравнения ожидаемых выгод и издержек [50]. Соответственно, по Беккеру: «Рост выгод или сокращение издержек преступной деятельности увеличивает число людей, становящихся преступниками…» [1, с. 41]. Обратим внимание на то, что Г. Беккер не привлекает для объяснения существования преступлений и преступников такое понятие как «личность преступника».
Именно для того, чтобы преступное поведение не представлялось многим индивидам выгодным занятием, сулящим быстрое и легкое обогащение, общество и изобрело систему наказаний, предназначенных для увеличения издержек криминальной деятельности. Конечно, далеко не все преступления являются результатом обдуманных и спланированных действий. В частности, преступления могут совершаться по неосторожности или по идейным (иногда нам неведомым) соображениям, а также индивидами, находящимися в невменяемом состоянии или в состоянии аффекта, психически неполноценными или маньяками [41]. Однако мы-то рассматриваем вполне осознанные преступления корыстной направленности, совершая которое коррупционер, так или иначе, учитывает соответствующие выгоды и издержки.
Если ограничиться экономическим анализом преступного поведения в простейшем варианте, то в качестве издержек коррупционного преступления мы можем рассматривать только угрозу наказания. Именно вероятность наказания и его строгость выступают в роли главного сдерживающего фактора. Отметим, что в ряде случаев свою роль играют и моральные нормы самого кандидата в преступники, а также его окружения, и размер его заработной платы в легальном секторе, и форма наказания, и его отношение к риску, но мы ограничимся рассмотрением простейшего варианта теории, так как (и это будет очевидно в дальнейшем) в нашем случае оказывается вполне достаточным получить грубые (приблизительные) оценки.
Следует заметить, что для правоохранительных органов, да и для любого российского обывателя изложенные выше соображения относительно сдерживающего влияния, которое оказывает угроза наказания, могут представляться вполне очевидными. Именно поэтому в обществе нередко раздаются призывы к усилению ответственности за коррупционные преступления, вплоть до применения смертной казни (вспомним, например, приведенную выше цитату из статьи академика Т. Заславской).
Надо сказать, что в последние годы российское государство и идет этим путем. С вступлением в действие Федерального закона № 97-ФЗ от 04.05.2011 уголовная ответственность за коррупционные преступления заметно повысилась. Позднее, соответствующие статьи УК РФ (за дачу и получение взятки) снова подверглись корректировке в сторону повышения строгости наказания. В ныне действующих статьях 290 и 291 УК РФ за получение, как и за дачу взятки в качестве максимального наказание предусматривается лишение свободы на срок до 15 лет. Хотелось бы обратить внимание на то, что, за умышленное убийство (ст. 105) одного человека также предусмотрено наказание в виде лишения свободы на тот же срок - до 15 лет.