Вслед за летописцами высокую характеристику давали Мономаху и историки, причем до самого конца XIX века их оценки, как правило, совпадали с летописными. С.М. Соловьев, в частности, считал, что своими доблестями и строгим исполнением обязанностей Мономах компенсировал недостатки существующего порядка и как государственный деятель отвечал общенациональным интересам. Соловьев С. М. История России... - М., 1991. Кн. 1. Т. 2. С. 409. Со временем историки начали отмечать и отрицательные черты характера Мономаха, даже обвиняя в коварстве.
Безусловно, придворная характеристика Мономаха, содержащаяся в летописи и литературных произведениях, не во всем отвечает действительности. Отмеченные историками факты жестокости по отношению к политическим противникам, несомненно, имели место. Более того, в проведении политики объединения древнерусских земель, преодоления сепаратистских тенденций, широкого наступления на врагов Руси, в частности, активной борьбы с половцами, они были неизбежны.
В условиях средневековой нестабильности, постоянной борьбы за власть и земли Мономах достиг максимума возможного. Ему удалось значительно стабилизировать внутреннее положение Руси, восстановить авторитет великокняжеской власти, поставить страну в ряд наиболее могущественных государств Европы. С тех пор династия Мономаховичей утверждается в русской истории. Л.А. Тихомиров в этой связи констатирует: «Из 18 великих князей, от Мономаха до Иоанна Калиты, только трое, и то недолговременно, были не Мономаховичи. Остальные 15 принадлежали к “Владимирову племени”. В XIII веке история русской государственности есть история Мономаховичей»11. В этой связи представляется значимым для правильного понимания политических взглядов Мономаха решение вопроса об отношении последнего к единодержавию. На основании текста Поучения этот вопрос решить достаточно сложно, -- по данной проблеме Мономах конкретно не высказывается. Указание некоторых источников на его отрицательное отношение к единодержавию, выражаемое аллегорическим путем, якобы с помощью примера перелетных птиц, не представляется точным. Доказывая соответствующие положения, данные авторы отмечают: «Основные политические идеи “Поучения” во всех трех частях его -- те же, что и во всей деятельности Владимира Всеволодовича Мономаха. Князь проповедует сохранять разделение Русской земли между князьями, но одновременно быть объединенными взаимными договорными обязательствами для совместных походов на степь» и пример таких отношений Мономах якобы находит в птицах -- «ни одна не пытается согнать другую и занять лучшее место, но каждая довольствуется своим уделом»12. Представляется, что соответствующие рассуждения Мономаха связаны исключительно с прославлением гармоничного богоданного мира, населенного Творцом прекрасными обитателями -- зверьми, птицами, рыбами, людьми, имеющими неповторимый облик, но политической аллегории здесь нет. Птицы особенно восхищают Мономаха, и он пишет: «И тому подивимся, как птицы небесные из рая идут, и прежде всего в наши руки, и не поселяются в одной стране, но и сильные и слабые идут по всем землям, по Божьему повелению, чтобы наполнились леса и поля», и эти птицы «умудрены» Господом -- по Его повелению поют, радуя людей, и по Его повелению замолкают13. Последняя мысль с очевидностью показывает, что политического смысла данные рассуждения не имеют, но скорее «так развивает Мономах теорию человекоцентрического строения Вселенной, Мировой Державы Бога, управляемой Им непосредственно ради пользы человечества “на угодье человеком”»14.
В данной связи следует обратить внимание на то, что время правления Владимира Мономаха относится историками к периоду централизации15, которая, очевидно, не могла бы происходить вне политической воли самого властвующего субъекта, и в этом умест¬но полагать соответствующие тенденции, закрепленные в эпоху уже московских царей. Так, А.Е. Пресняков пишет: «…Борьба за власть над Великороссией нашла в Москве новый центр и опорный пункт, более крепкий и устойчивый, но недаром сознавалась московскими князьями как борьба за великокняжескую “старину”, за углубление и полное осуществление стародавних притязаний старейшины -- главы всей группы братьев-князей русских -- на патриархальную власть “в отца место”. Книжники-летописатели были по-своему правы, когда выдвигали Александра Невского или Всеволода III, а в более далеком прошлом -- Владимира Мономаха как предшественников тех же тенденций сильной великокняжеской власти»16. Мономах, по-видимому, не был антагонистично настроен по отношению к удельному порядку как вполне законному, но его правление, по причине исключительных черт личности и политической деятельности самого великого князя, обусловивших его авторитет на Руси, приобретает особенный, отличный от властвования прежних великих князей характер, что предвосхищало будущее полновластие русских государей.
Важным источником для понимания последующего восприятия русским народом характера власти Мономаха служит произведение, относящееся к концу XV века, -- «Сказание о Великих Князьях Владимирских Великой Руси», в котором поясняется вселенское значение власти русского самодержца и рассказывается предание о «Мономаховых дарах» -- царских инсигниях (царский венец, животворящий Крест, сердоликовая чаша римского царя Августа), перешедших из Константинополя на Русь от Константина Мономаха для венчания Владимира Мономаха на царство17. Обстоятельства данного Сказания исторически очень спорны, главным образом по причине хронологического несоответствия периодов правления указанных властителей, но данное произведение подтверждает представление о Мономахе как о политически выдающемся властителе, которое не могло не основываться на реальной характеристике его правления, в противном случае представляется маловероятным, чтобы последнее вообще было упомянуто в таком контексте.
В сфере междукняжеских и внешнеполитических отношений Мономахом выдвигается требование соблюдения обязательств, получивших высшую религиозную санкцию. К числу последних относится и клятва в виде целования креста, имеющая особенный политический смысл как религиозно-нравственный фактор, удерживающий князей от нарушения собственных обязательств и приобретающий значение норм обычного права при регулировании соответствующей сферы отношений. Крестоцеловальный обычай являлся наследием глубокой древности, он заменил, по наблюдению историков, обычай языческой Руси клясться оружием или богами, и при Мономахе уже клялись, целуя крест, что к тому же продолжало соответствующую византийскую традицию18. Мономах пишет: «Говоря что-либо, дурное или хорошее, не клянитесь Богом, не креститесь, ибо нет тебе в этом никакой нужды. Если же вам придется крест целовать братии или кому-либо, то, проверив сердце свое, на чем можете устоять, на том и целуйте, а поцеловав, соблюдайте, чтобы, преступив, не погубить души своей»19. Мономах указывает на невозможность преступить крестное целование и пойти против Ростиславичей. Летописи свидетельствуют и о других обстоятельствах, позволяющих определить отношение Мономаха к обязательствам с религиозной мотивацией. Так, в Ипатьевской летописи сказано, что когда в 1095 году половцы напали на Переяславль и некоторая часть их под видом необходимости переговоров вошла в город, дружинники из тактических соображений предлагали Мономаху поубивать их, но он указывал на данную им клятву о сохранности жизни половцев: «како могу се аз створити» -- спрашивал он у дружины, боясь нарушить такое обязательство. Но аргументы дружины, указывавшей на неоднократное нарушение клятв самими половцами и на то, что последние оказались в руках Мономаха по воле Самого Бога, подействовали, и князь отдал распоряжение об уничтожении половцев, но сам не стал участвовать в расправе20. Этот исторический сюжет также примечателен подтверждением того факта, что религиозно-нравственное сознание Мономаха не противоречит сознанию его дружинников -- и князь, и его подвластные решают сугубо тактический военный вопрос, думая о допустимости своих действий с точки зрения их богоугодности. Этими же понятиями руководствовался Владимир Мономах и предавая казни доставшегося ему в плен в результате одной из своих побед над половцами половецкого военачальника Белдюза, ложно клявшегося не враждовать с Русью, а после пленения предлагавшего откуп. Обращаясь к по¬следнему, Мономах, в передаче его слов летописцем, говорит о нарушении им клятвы и о зле, постоянно причиняемом им Руси, и поэтому «да се буди кровь твоя на главе твоей»21. Особенно интересной в рассматриваемой связи является история о борьбе Владимира Мономаха с минским князем Глебом Всеславичем, враждовавшим с Ярославичами и разорившим часть земель Мономаха. Последний, собравшись на него войной, осадил Минск, но Глеб испугался долгой осады и послал к Мономаху послов с просьбой о мире. Не желая, чтобы христианская кровь была пролита великим постом, Мономах согласился и, сделав наказ вышедшему из города Глебу, который пообещал во всем его слушаться, вернул ему Минск и ушел к себе в Киев22.
В целом православная аксиология Мономаха выражается им в следующей максиме -- изречении, заимствованном из Святого Писания: «И кто не восхвалит Тебя, Господи, и не верует всем сердцем и всей душой во имя Отца и Сына и Святого Духа, да будет проклят»23.
В политическом властвовании Владимира Мономаха важное значение приобретает миротворческая сторона его деятельности, причем в этой связи представляется, что его миротворчество обусловлено не столько практическим политическим расчетом, сколько присущей Мономаху мыслью о необходимости соблюдения принципов христианской нравственности (особенно связанных с требованием о непожелании чужого добра), а также представлением о загробной ответственности властителя, которая является вполне реальной для носителя религиозного сознания. Он пишет Олегу Святославичу послание -- «образец взгляда Мономаха на задачи религиозной, нравственной и политической жизни того времени»24 -- в связи со следующими трагическими для себя и опасными для мира на Руси обстоятельствами. Весной 1096 года киевский князь Святополк Изяславич и Мономах предложили княжившему в Чернигове Олегу Святославичу приехать в Киев для переговоров относительно совместных действий против половцев, но Олег отказался и поэтому был обвинен киевским и переяславским князьями в планировании совместного с половцами похода на них. Святополк и Владимир изгнали Олега из Чернигова и осадили его в Стародубе Северском (о чем Мономах сожалел в своем послании и призывал его не продолжать кровопролитие). Олег был вынужден просить мира и согласиться прибыть в Киев на княжеский совет. В это время Киевское и Переяславское княжества подверглись нападению половцев. Олег ушел из Стародуба в Смоленск, получил там военную помощь и с нею направился к Мурому, бывшему владению своего отца, но этот город захватил второй сын Владимира, Изяслав, не согласившийся на то, чтобы добровольно уступить Муром. В результате под стенами Мурома произошло сражение, в котором сын Мономаха был убит25.
Мономах пишет: «Много борешься, душа, с сердцем и одолеваешь сердце мое; все мы тленны, и потому помышляю, как бы не предстать перед Страшным Судьею, не покаявшись и не помирившись между собою»26. Исключительно негативно относясь к междукняжеским конфликтам, постоянно происходившим на Руси, -- «были ведь войны при умных дедах наших, при добрых и при блаженных отцах наших»27, он указывает на первоисточник русских смут -- это не материальные и честолюбивые политические устремления князей и их советников, а дьявол, который «не хочет добра роду человеческому» и поэтому ссорит князей28. Жить по воле Бога, преодолевая демонический источник государственной дезорганизации, -- это основное требование Мономаха к себе и к другим властителям Русской земли, и данное требование приобретает политическое и правовое выражения через посредство государственно-властных актов -- в первую очередь договоров между князьями. В исследовательской литературе отмечается значение памяти Владимира Мономаха для его потомков как основателя княжеского рода, авторитет которого способствовал прекращению смут. Так, А.Б. Лакиер пишет о том, что борьба внутри княжеского рода была способна причинить государству много вреда, «если бы память о единстве происхождения всех князей от одного корня, от Владимира Мономаха, не заставляла иногда потомков этого миротворца Русской земли забывать свои личные выгоды для пользы России»29. По-видимому, не последнее значение для потомков имело и следующее замечание Мономаха, напоминавшего враждующим князьям: «Если же кто из вас не хочет добра и мира христианам, пусть тому от Бога мира не видать душе своей на том свете»30. В целом миротворческие идеи Владимира Мономаха находят свое этико-религиозное обоснование в Святом Писании, устанавливающем начала христианской любви друг к другу, добрососедства, отрицающем безнравственные устремления личности. К Святому Писанию он и апеллирует при разрешении соответствующих вопросов, связанных с политическими отношениями между князьями, даже в случае их крайнего обострения. В полном соответствии с основными началами христианского миропонимания Мономах проводит и свой главный аксиологический принцип существования личности: основную ценность имеет для него душа как реальная субстанция, думать о спасении которой и надлежит в первую очередь, а успехи в области накопления богатств и увеличения собственного политического влияния вторичны («другие собранное нами разделят»), несмотря на то что Мономах позиционирует себя как активного общественного деятеля и благодарит Бога за то, что Он создал его не ленивым, но «на всякие дела человеческие годным»31. Мономах поучает трем добродетелям, приводящим к спасению души, -- покаянию, слезам и милостыни, которые, будучи легче монашеских подвигов, являются «малыми делами», но ими можно получить милость Божию32. Он полагает необходимым установление особой этической связи между представителями духовного чина и самими христианами, в том числе носителями власти («епископов, попов и игуменов чтите, и с любовью принимайте от них благословение, и не устраняйтесь от них, и по силам любите и заботьтесь о них, чтобы получить по их молитве от Бога»33). Определить конкретные взгляды автора на соотношение духовной и светской властей на основании этой мысли не представляется возможным, но при этом следует отметить, что если считать достаточными свидетельства летописей для того, чтобы сделать вывод об участии митрополита Никифора в интронизации Владимира Мономаха на киевском престоле34, то последний, по-видимому, не был чужд идее симфонии властей в отношении участия представителей Церкви в государственных делах.
В исследовательской литературе встречается мнение о Владимире Мономахе как об отрицателе идеи божественного происхождения власти. Так, В.А. Томсинов отмечает: «Любопытно, что в своем “Поучении”, составленном из принципов религиозной христианской этики, наполненном словами о Боге, Владимир Мономах нигде не обмолвился о божественном происхождении власти. И это, думается, не случайно. Автор “Поучения” исходил из того, что власть-- это не дар, возвышающий того, кто ее получает, над другими людьми, возлагая на них обязанность повиноваться властителю. Она не освобождает ее носителя от соблюдения правил общежития, предписанных христианством всем людям»35.
В указанной связи И.С. Чичуров полагает, что «возможно, теория божественного происхождения власти, если она и присутствовала в тексте “Поучения”, не занимала столь заметного места, как другие сюжеты. А если это так, то в ином свете предстают настойчивые упоминания учения о божественном происхождении власти Никифором в его посланиях Мономаху. Может быть, митрополит считал своим долгом обратить внимание князя на основное положение средневековой политической идеологии»36.
В связи с данным вопросом следует обратить внимание на то, что Мономах в письме к рязанскому князю Олегу называет царя Давида Божиим помазанником37, что является, по-видимому, не просто литературной традицией, тем более с учетом начитанности рассматриваемого автора в Святом Писании. Признание царя Божиим помазанником означает, что он признает факт сопричастности царской власти божественному -- именно с богоустановленностью власти ее конкретного носителя, царя Давида, связано в Святом Писании и помазание его на царство. При этом Мономах полагает главным критерием оценки своей деятельности ее соответствие правилам христианской нравственности, предполагающим и ответственность субъекта верховной власти перед Богом за все свои деяния. Так, он пишет Олегу Святославичу: «На Страшном суде без обвинителей сам себя обличаю…»38 -- и не знает, как предстать князьям пред Богом, не покаявшись и не примирившись друг с другом. Указывая на пример с Ростиславичами и христианскую мысль о наследовании земли праведными, М.В. Шахматов полагает, что «Мономах словами Псалтири формулирует как общее правило начало получения от Бога власти за правду, за уважение к законному порядку престолонаследия, за добродетели…»39, и такое мнение вполне обоснованно.
Представляется, что мысль о божественном происхождении власти не связана с идеей превознесения ею и поставлением ее носителя в исключительное положение по отношению к христианским заповедям сравнительно с его подвластными; в этой связи речь идет об осознании самой онтологии верховной власти, определении ее источника, которым признается божественная воля (маловероятно, чтобы Мономах полагал правомерность ограничения своей власти какими-либо политическими силами, воля которых не совпадает с волей божественной), и именно по этой причине власть признается богоустановленной.
С произведениями Владимира Мономаха исторически и идейно связаны труды киевского митрополита Никифора, адресовавшего ему свои послания. Никифору принадлежит небольшое число произведений, среди которых -- «Послание Никифора, митрополита Киевского, к великому князю Владимиру, сыну Всеволодову, внуку Ярослава» (Послание Владимиру Мономаху о посте), «Послание Никифора, митрополита Киевского, князю всея Руси Владимиру, сыну Всеволодову, внуку Ярослава» (Послание Владимиру Мономаху о вере латинской, которое, по мнению одних авторов (А.Н. Попов), является переработанным вариантом «Стязания с латиной» митрополита Георгия, по мнению других (А.С. Павлов), послание Никифора первично, а «Стязание» компилятивно по отношению к нему и к антилатинскому сочинению преподобного Феодосия Печерского40), «Писание митрополита всей Русской земли Никифора князю на латынян» (Послание князю Ярославу Святополчичу о вере латинской, представляющее сокращенный вариант послания Владимиру Мономаху о том же предмете). Актуальность этого послания связана, по-видимому, с развитием династических связей семьи Мономаха, а актуальность послания к князю Ярославу -- с борьбой с католическим влиянием во Владимиро-Волынской Руси41. В исследовательской литературе указывается на научную перспективность сопоставления произведений митрополита Никифора и Владимира Мономаха. Так, И.С. Чичуров пишет: «Никифор обращается в своих посланиях к Владимиру Мономаху -- автору знаменитого “Поучения”, умудренному собственным государственным и житейским опытом. Попытка понять, как соотносились друг с другом их представления о власти, поможет с большей полнотой раскрыть идейный контекст эпохи»42. Представляется, что наиболее общей основой сближения взглядов данных авторов являются мысли о необходимости нравственного совершенствования властителя.
Митрополит Никифор понимает власть великого князя как богоустановленную, провиденциально возникшую и связанную с просвещенностью, благочестием, а также имеющую родовые устои, причем все это в совокупности способно обусловливать легитимность княжеской власти. Никифор, поясняя значение постов в жизни христианина, пишет «в выражениях, проникнутых монархически-единовластными тенденциями»43: «И много другого сказал бы я еще на похвалу посту, если бы к кому иному было сие послание. Но понеже к тебе, добрая наша и всей христолюбивой земли глава, обращено это слово, к тому, кого Бог издавна провидел и избрал, кого уже в материнской утробе освятил и помазал, соединивши царскую и княжескую кровь, кого благочестие воспитало и пост вскормил, святая Христова купель от младых ногтей очистила, то не требуется таковому много говорить о посте. Тем более -- о непитии вина или пива во время поста: кто не знает о твоем исполнении этого!»44. Никифором выражена идея боговладычества Царя Небесного над земными царями как лицами, обладающими верховной властью, и эта идея проиллюстрирована конкретно-историческим примером, имеющим вселенское значение-- воцарением Константина Великого: «Великий Константин, приняв империю от Христа (в оригинале -- “от Христа приим царство”45), крестил ее, и начала она расти, и перешло римское царство из древнего Рима в Константинополь, и было семь вселенских соборов»46. Высшая власть над царями, таким образом, принадлежит не народу, не им вручается царю управление царством, но Самому Богу, и это позволяет говорить об исключительном верховенстве монарха при обязательном соблюдении последним христианских требований к носителю верховной государственной власти, что следует из всего учения митрополита Никифора о власти. Идее боговладычества здесь соответствует монархический, в конкретно-историческом плане -- имперский тип государственности: маловероятно было бы говорить о возможности принятия от Бога республики как государства, предполагающего главенство народной воли. Таким образом, имперский государственный порядок становится элементом христианской аксиологии. Из данных предпосылок логично следует вывод о том, что носитель верховной власти призывается к охранению истин веры, на что указывается в том же послании против «латинян» (католиков) и в связи с мыслью о божественном установлении княжеской власти: «Ибо подобает князьям, как избранным от Бога и призванным на укрепление его православной веры, хорошо разбираться в Христовых словах и в твердых церковных основаниях. Дано тебе будет основание, ибо от Бога вы даны святой церкви для укрепления и наставления врученных вам от Бога людей. Один Бог царствует над небесными, вам же дано с его помощью царствовать над земными, над дольними сими, в роды и роды. И так как вы избраны Богом, и возлюбил Он вас, и вы возлюбили Его, то изучайте Его слова и вникайте в них, чтобы после ухода отсюда и после кончины мира сего царствовать вместе с Ним на небесах, как веруем мы и надеемся по молитвам святой Богородицы и всех святых»47. Обращает на себя внимание, что Никифор, по-видимому, отличает политическое значение великого князя от прочих князей -- послание князю Ярославу Святополчичу о вере латинской уже не содержит той философии княжеской власти, которой насыщены его труды, связанные с обращением к Мономаху: князь Ярослав назван здесь Никифором просто -- «чадо мое блаженное и сын света»48.