Анри Гуйе обоснованно отмечал, что Биран «принимает империю, поскольку он видит в императоре умиротворителя и созидателя, в котором нуждается Франция» [Gouhier, 2001, р. 981]. Постепенно у философа нарастало разочарование: казавшийся близким долгосрочный мир все не наступал, войны и сопряженные с ними тяготы не прекращались. Действительно ли такое правление необходимо стране? Негативный, категоричный ответ формируется не сразу.
Значительные усилия, находясь на посту супрефекта, философ предпринимал для открытия коллежа в Бержераке. Предполагалось содержать его на средства самих горожан. Обращаясь к состоятельным «отцам семейств», Биран говорит о необходимости сделать все для счастья детей, развития их способностей, о предоставлении им должного образования. Ведь «в высшей степени просвещенный гений героя, управляющего нами», вдохновляет и привлекает на службу все таланты, награждая их, придает значение только реальным заслугам и способностям. Биран восхищался методикой обучения, разработанной Песталоцци, и рассчитывал на ее применение в новом коллеже. Он солидаризировался с идеей знаменитого педагога о том, что основной целью обучения должно стать развитие разума.
Заключение Тильзитского мира было встречено философом с энтузиазмом. На празднике, приуроченном к этому случаю, он произнес торжественную речь, в которой прославлял героя, «непобедимого и ужасного в сражении, мягкого и воздержанного в победе, всегда готового дать почувствовать тяжесть своей карающей руки, как и протянуть защищающую руку». Его гений «умиротворяет и утешает», «удивляет народы», но также рассеивает и опрокидывает всех многочисленных врагов, тщетно пытающихся ему противостоять. Заключенный между Россией и Францией мир должен навеки соединить два народа, «ради счастья Европы и спокойствия цивилизованного мира». Несомненно, этого мирного спокойствия супрефект желает страстно и в момент произнесения речи не сомневается, что ожидание не продлится долго. Он выражает уверенность, что островное государство, лишившись союзников на континенте, прекратит бесперспективную войну, позволив императору спасти себя от непоправимой катастрофы, неизбежной для оказавшейся в изоляции державы. Тогда настанет черед нового праздника, посвященного «полному и общему миру». Биран призывает сограждан обратить свои мысли и сердца к тем идеям, которые связаны «с великим именем Наполеона», «нашим великим и бессмертным императором» [Maine de Biran, 1999, t. XII/1, р. 209-211].
В феврале 1810 г. Биран, во главе делегации от Дордони, был принят Наполеоном во дворце Тюильри, в тронном зале. Философ вручил императору приветственный адрес, в котором говорилось о преданности жителей департамента повелителю, управляющему страной ради «славы и процветания нации». Император провозгласил нацию великой, и она стала таковой благодаря своему выдающемуся герою. Наполеон по праву получает выражения «восхищения, признательности и любви», ибо он для своих подданных - не столько внушающий ужас завоеватель, сколько «добрый, счастливый гений, который умиротворяет, утешает, исправляет все бедствия и сочетает все разъединенные начала» [ibid., р. 253-254]. Адрес содержит и завуалированную жалобу на тяготы континентальной блокады, от которых императору пора бы избавить многострадальных подданных. В частности, в адресе констатируется, что жители департамента «с постоянством и неизменной преданностью» поддерживают свое правительство, несмотря на чувствительные для департамента бедствия, сопровождающие морскую войну.
В своем ответе делегатам от Дордони Наполеон заявил, что вместе со своим союзником, российским императором, предпринял все усилия для установления всеобщего мира. Эти усилия успехом не увенчались, ибо король Англии, в своей неизменной ненависти к Франции, не пожелал прекратить войну. Он не способен предвидеть ближайших последствий своего поступка. По мысли Наполеона, когда война завершится, Франция выйдет из нее могущественной, как никогда. Напротив, враждебное государство ждет упадок, оно обветшало и его будущее незавидно.
В марте 1810 г. Биран был награжден орденом Почетного легиона. Заручившись поддержкой Ласепеда, великого канцлера Почетного легиона, он направляет соответствующе прошение на имя императора. Как справедливо замечал Эрнест Навилль по поводу состоявшегося награждения, «такое отличие было в то время слишком обыкновенным, чтобы быть покровительством» [Naville, 1857, р. 50]. Поэтому неверно полагать, будто Биран пользовался особым расположением Наполеона.
В августе 1810 г. сенат назначил философа в числе других представителей его департамента членом законодательного корпуса. В апреле следующего года он слагает с себя полномочия супрефекта, в октябре 1812 г. обосновывается в Париже.
По замечанию Жака Годшо, «никогда франкмасонство не было столь процветающим во Франции, как во времена империи» [Godechot, 1951, р. 634]. Как и многие его современники, Биран был членом братства, входил в состав ложи «Верность». В этом плане показательна его речь о сущности и истоках масонства, произнесенная в конце 1810 г. Истинные франкмасоны, настаивал он, оказывают друг другу поддержку, руководствуются уважением и любовью, обмениваясь идеями, учениями, впечатлениями. Хотя они разбросаны по разным странам, подчинены разным правительствам, говорят на разных языках, их цели совпадают. Главная среди них - «сближать человека с человеком, усиливать или развивать эту склонность к общительности, неотделимую от его природы, ослаблять или обуздывать все индивидуальные страсти, которые обрекают его на одиночество, несчастье и порок» [Maine de Biran, 1999, t. XII/1, р. 263]. Истоки масонства, согласно Бирану, восходят к древнему Египту, где возникли первые тайные общества. В то время как во внешнем мире царили жестокие обычаи и беспорядок, эти общества объединяли избранных и достойных. При этом древние мудрецы выдвигали две доктрины: публичную и тайную, предназначенную для немногих. Публичная в символической форме выражала истину, ибо в полной мере она не могла быть воспринята теми, кто находился во власти предрассудков и заблуждений. Получить доступ к тайному учению (посвящение) можно было, только пройдя непростые испытания. Чистота нравов и возвышенный ум - отличительные черты тех, кто принадлежит к братству.
Когда империя клонилась к закату, Биран подготовил обширный труд «Опыт об основаниях психологии» (1812), оставшийся неопубликованным при его жизни. В новом труде излагается концепция, ставшая классической для французского спиритуализма XIX в. Сохраняя дружеские отношения с «идеологами», Биран уже давно не разделяет их ведущих теоретических установок. В своем обобщающем труде он стремился выявить и изучить «первоначальный факт внутреннего чувства». Он обнаруживает его в волевом усилии, неотделимом от чувства активности.
В глазах большинства окружавших его людей Биран был известным администратором, депутатом. «Для нескольких лиц, которые слышали, как он говорил о философии, его величие, конечно, было другого порядка. Такие люди, как Андре- Мари Ампер, Гизо, Дежерандо, Филип-Альбер Стапфер, были согласны с Руайе-Колларом, который говорил, покидая церковь Св. Фомы Аквинского после службы по умершему: “Это был учитель всех нас”» [Gouhier, 1970, р. 8].
«Звездный час» Бирана-политика пробил в декабре 1813 г. В составе комиссии законодательного корпуса он выступил от имени народных представителей против наполеоновской завоевательной политики. Заметим, что в предшествующий период философ открыто не демонстрировал никаких оппозиционных настроений. Во время правления Наполеона против него неоднократно составлялись различные заговоры. По меткому замечанию Анри Гобера, среди них можно выделить как «опереточные», так и весьма серьезные, таившие немалую опасность для властителя. Так, роялисты организовали взрыв на улице Никез 24 декабря 1800 г., причем покушение едва не увенчалось успехом. Другой знаменитый роялистский заговор относится к 1803-1804 гг. «Шуан Жорж Кадудаль вернется в то время на сцену, ведя за собой генерала Пишегрю; за ними, конечно же, мы найдем графа д ' Артуа; и за кулисами, Англию с ее гинеями» [Gaubert, 1962, р. 162]. Мен де Биран к заговорам не причастен, не входит ни в одну конспиративную сеть. Он служит императору, вполне сохраняя внешнюю лояльность. По крайней мере, так продолжается до того момента, пока трон императора, наконец, не пошатнулся в результате военных неудач в России и Германии («битва народов»).
В переписке Наполеона за 1813 г. Биран упоминается дважды. В письме Камбасересу (23 декабря) он дает великому канцлеру империи распоряжение провести заседание комиссии, избранной накануне законодательным корпусом в составе Рейну- ара, Лене, Галлуа, Фложерга и Бирана. Комиссии предписано ознакомиться со всеми документами, касающимися мирных переговоров (инициированных Меттернихом), и декларацией союзников (в которой объявлялось, что они ведут войну «против господства императора» Наполеона в Европе, а не против Франции). В тот же день Наполеон предписывает председателю законодательного корпуса Ренье явиться на заседание комиссии (названы все ее члены), которое пройдет у Камбасереса [Napolйon Bonaparte, 2017, t. XIV, р. 1186, 1192]. От комиссии ожидалось выражение отношения к инициативе враждебных Франции государств. Аналогичное поручение было дано комиссии Сената. Наполеон собирался объединить все силы для отпора союзникам, использовать все пропагандистские средства. В итоге его замысел не сработал. Правда, сенатская комиссия (Талейран, Фонтан, Бернонвиль, Барбе-Марбуа, Сен-Марсан) ожидания императора оправдала. «Сенаторы, я тронут чувствами, которые вы мне выражаете» [Napolйon I, 1868, t. XXVI, р. 548]. Фонтан от имени сенатской комиссии выступил с обличением коварной дипломатии держав, входящих в антифранцузскую коалицию. Комиссия полностью возложила ответственность за срыв мирных переговоров на коалицию. Она также призвала французский народ соединиться вокруг «диадемы» императора, не забывая о том, что мир не покупают слабостью.
На заседании законодательного корпуса доклад от имени «комиссии пяти» 29 декабря сделал Лене. Он заявил о необходимости донести истину «до подножия трона», ибо именно законодатели и связывают народ с главой государства. Он с осуждением говорил о «бесцельной варварской войне», о необходимости прекратить столь «фатальные» для всей Европы боевые действия. Мирные предложения союзников, предполагавшие сохранение Франции в ее естественных границах, следовало принять, как только они поступили. Присутствовало в его речи и восхваление прежних королей Франции. Несмотря на возмущение председателя Ренье, законодательный корпус не выступил с осуждением речи Лене; наоборот, 223 голосами против 31 он постановил ее опубликовать [Lentz, 2018, р. 503]. Такой итог обсуждения вызвал гнев Наполеона: он запретил печатание речи и прервал заседания законодательного корпуса. 1 января 1814 г. он заявил его представителям: «Что такое трон? Четыре куска дерева, покрытых бархатом» [Pasquier, 1893, t. 2, р. 129]. По мысли Наполеона, подлинный «трон - это нация», и она нуждается в императоре больше, чем он в ней. Депутаты были призваны принести благо стране, но предпочли причинить зло, сыграв на руку ее врагам.
В письме к Морису 4 января 1814 г. Биран объясняет мотивацию членов «комиссии пяти». Они стремились побудить императора торжественно поклясться своему народу, что отныне война будет им вестись только для защиты собственной территории, ради сохранения независимости страны. При этом «следовало вернуть французам отечество, предоставить им на будущее некоторые гарантии против злоупотреблений власти» [Maine de Biran, 1999, t. XII/1, р. 316]. Недовольство наполеоновской политикой, как внешней, так и внутренней, в этих соображениях зафиксировано слишком отчетливо. Биран также упоминает в письме, что министр полиции заверил членов комиссии в том, что им незачем опасаться каких-либо преследований и они вольны покинуть Париж или же оставаться в городе.
В своих записях за февраль 1814 г. Биран именует императора «тираном» и «узурпатором», который в своем стремлении к завоеваниям долго использовал силы и богатство народа. Реставрацию философ встречает с восторгом. Из Гратлу он направляет приветствие законодательному корпусу, в котором именует «великим актом общественного спасения» отстранение от власти Бонапарта. «Тиран» давно был осужден в сердцах добропорядочных граждан, несмотря на все его военные успехи и безграничную власть. Биран не скрывает своего ликования: справедливость восторжествовала! «Да здравствует король! Да здравствует мир!» [Maine de Biran, 1999, t. XII/1, р. 325]. В июне Людовик XVIII назначает Бирана квестором палаты депутатов.
В период «ста дней» философ чувствует разочарование, беспомощность, неожиданный поворот событий выбил его из колеи. Он отмечает, что новости угнетают его, что он «потерял смелость вместе с надеждой». В его суждениях сквозит горечь и полная растерянность: «...преступление, разбой торжествуют... никто не возвысил голос против него (Наполеона. - А.К.), ни одна рука не взяла оружие, чтобы его сразить. О бесчестье! о вечный позор для целой нации! нет больше французской нации; она была недостойна доброго короля; она не заслуживала счастья, которое начинало сиять над ней. Французский народ заслуживает лишь быть завоеванным» [Maine de Biran, 1954, t. I, р. 49].
Мен де Биран остро переживал разлад между внутренней и внешней жизнью, постоянно размышлял над вопросом о возможности его преодоления. «Когда занимаются философией, должны отказаться от славы. Я каждый день испытываю, насколько это внутреннее исследование, далекое от того, чтобы принести мне какое- либо реальное преимущество в этом мире, противоположно той роли, которую я должен в нем играть, и отдаляет даже тех, кто мне желает добра» [Maine de Biran, 1931, t. II, р. 43]. Философ жалуется на непонимание со стороны окружающих. Многие его современники насмехаются над метафизикой, не имея о ней никакого представления. Захваченные внешними событиями, они мало думают о внутренней жизни, считают глупостью придавать ей слишком большое значение. Но ведь это означает, что они оказываются «вне самих себя», теряют собственное «я».
Постоянной целью философских поисков Бирана выступала убедительная, общезначимая концепция человека. «Ж.Ж. Руссо создал поэзию морального сознания. Я хотел бы создать его теорию» [ibid., р. 100]. Разумеется, без сопряжения внутреннего и внешнего аспектов бытия такая теория невозможна. Именно в поздний период своего творчества, во времена Реставрации, Биран находит, наконец, удовлетворяющий его баланс между ними. В 1818 г. он констатирует трансформацию своей точки зрения на реальность, связывая ее с изменением своего «морального характера». В «Дневнике» он подчеркивает, что с возрастом страсти утихают, а потому религиозное чувство получает больший простор для своего развития. В январе следующего года он фиксирует четкой формулой важнейшую для себя задачу: «Привести всю свою жизнь к единству. Есть только одна всеобъемлющая, главная идея, цель всех внешних действий, которая может сделать единой эту столь многосложную, столь беспорядочную жизнь: Бог, добродетель, верховное благо, долг» [ibid., р. 101, 156]. Личный Бог раскрывается тем, кто стремится возвыситься над животной природой, кто открыт внутреннему свету.