Материал: disser_arhipov

336

В итоге настоящего исследования получается, что «абсурд» – термин, который обозначает суть явления семантических пределов права, – наиболее ярко проявляется в проблеме «магического круга» классической интерпретации, предполагающей столкновение реального права с виртуальной игровой реальностью. В то же время, наиболее органичной метафорической моделью для объяснения того, что же является абсурдным в праве, представляется, в свою очередь, объяснение самого права как игры. Сравнение права и игры может пойти достаточно далеко (и это будет оправдано!), вплоть до уподобления права правилам игры в узком смысле слова или же до «сравнительно-игрового» анализа концептуальной схемы юридических правил и правил тех же настольных ролевых игр – наиболее адекватный пример, поскольку реальность именно таких ролевых игр выражается в устной вербальной коммуникации.

Возможно, путь – не факт, что прямой – подобных аналогий, в конечном счете, приводит нас к своего рода «игровой концепции права». Существенных препятствий для научной обоснованности такой метафоры в социально-гуманитарном дискурсе, в действительности, нет. В своей основе, данный подход уже был воплощен, например, в психологии – речь идет о транзакционной психологии Э. Берна (например, его книги «Игры, в которые играют люди»).534 Как будет показано далее, как в исторической, так и в современной картине мира «несерьезное» не является необходимым признаком игры. Определение игр из математической теории игр, в действительности, является вполне релевантным научным определением. Игра становится серьезной или несерьезной не в силу своей природы, а в зависимости от того, с чем участники связывают результат такой игры по своей договоренности (автономная коммуникация) или в силу указания инстанции (гетерономная коммуникация). Даже в действующем на момент написания настоящей работы

534 См., напр.: Берн Э. Игры, в которые играют люди: Психология человеческих взаимоотношений. – М.: Издательство «Эксмо», 2016. – 352 с.

337

позитивном праве Российской Федерации есть один яркий пример – это определение азартных игр, согласно которому азартная игра – это не обязательно конкретная игра. Это условный термин, который обозначает соглашение определенного вида между участниками соответствующей игры, которое предполагает одновременно наличие ставки или выигрыша. Но даже при том, что некоторые игры могут быть серьезными (а право, в этом смысле, представляет собой буквально смертельно серьезную игру, и нередко с высокими ставками), как раз и следует, что игра вообще заключает в себе потенциальную серьезность и, в результате, может представлять собой, как минимум, модель серьезной коммуникации.

Аналогия права и игры не представляет собой экзотики – она встречается и в культурологических (как минимум, Й. Хёйзинга), и в юридических (как минимум, Г. Харт, Л. Фуллер, А. Росс) исследованиях. Один из наиболее последовательных классических примеров анализа игровой аналогии в философии права представлен в работе Бернарда С. Джексона «К семиотической модели игровой аналогии в юриспруденции» (“Towards a semiotic model of the games analogy in Jurisprudence”).535

Представленное исследование Б. Джексона во многом опирается на ранее опубликованную работу представительницы британской философии Мэри Мидгли (род. 1919) «Игра “Игра”» (“The Game Game”).536 Как отмечает М. Мидгли,

«…некоторое время назад Молчаливый Наблюдатель, просмотрев экземпляр [журнала] Mind, спросил меня: “Почему философы так много говорят об Играх? Они много в них играют или что?.. Так почему же? В широком смысле, потому, что они часто обсуждают ситуации, в которых присутствуют правила, но при этом мы не уверены в том, почему эти правила соблюдаются. Если рассматривать их как Правила Игры, то мы на некоторое время можем избежать этой проблемы. И если выяснится, что причины игры в игры, в действительности, совершенно просты, это может полностью проблему решить. Эта надежда прослеживается в таких рассуждениях, как

535Jackson B.S. Towards a semiotic model of the games analogy in Jurisprudence // Droit et société. – 1991. – No. 17-

18.– PP. 99 – 123. – doi: https://doi.org/10.3406/dreso.1991.1105.

536Midgley M. The Game Game // Philosophy. – 1974. – No. 189 (Jul., 1974). – PP. 231–253. – URL: https://www.jstor.org/stable/3750115 (accessed: 26 July 2018).

338

работа Хэйра The Promising Game537, в котором предлагается идея, согласно которой наша обязанность исполнять обещания представляет собой просто часть Игры или Института Обещаний, и если бы мы решили не играть в эту игру, то такая обязанность исчезнет. Это предположение является отправной точкой настоящей работы. Оно заставляет меня спрашивать, таким образом, каким видом необходимости является необходимость следовать правилам игры? Зачем мы начинаем? Почему мы не жульничаем? В чем заключается санкция? И, опять же, как пойдет дело, если бы завтра мы решили не играть в Игру Обещаний, Игру Брака или Игру Собственности? Что мы получаем, называя все это играми? Что, в действительности, есть Игра?”538

Несмотря на то, что М. Мидгли – философ морали, а не права, несложно заметить существенное сходство поставленных ею вопросов с концептуализируемой нами проблемой семантических пределов права. Внимание к данному подходу может оказаться методологически полезным, в том числе, в свете дискуссии о соотношении права и морали, поскольку предлагаемый взгляд находится на другой стороне – морали, а не права, в то время как юристы термин «мораль» в таких дискуссиях используют подчас весьма неопределенно.

К слову, ироничный эпиграф, который М. Мидгли положила в начало рассматриваемой публикации, весьма характерен в контексте настоящего исследования – речь идет о следующих словах Б. Шэнкли, менеджера ливерпульского футбольного клуба:

«Некоторые говорят о футболе так, как если бы речь шла о жизни и смерти, но футбол гораздо серьезнее (выделено мною – В.А.)».539

Возвращаясь непосредственно к взглядам М. Мидгли, отметим, что рассуждение философа строится во многом, отталкиваясь от моральных оснований обещаний. В свете представлений Л. Фуллера о праве такой аспект морали,

537См.: Hare R.M. The Promising Game // Revue Internationale de Philosophie. – 1964. – Vol. 18. – No. 70(4). – PP. 398–412. – URL: https://www.jstor.org/stable/23940466 (accessed: 26 July 2018).

538Midgley M. The Game Game. – P. 231.

539Ibid.

339

определенно, лежит и в основании права как целеположенной коллективной деятельности.

В основе рассуждения М. Мидгли лежит переосмысление представлений Л. Витгенштейна о [языковых] играх. Далее она приводит весьма любопытную цитату австралийского философа морали венгерского происхождения Юлиуса Ковеси:

«Я не вижу основания утверждать, что мы называем и футбол, и шахматы «играми», потому что в футбол играют с мячом, также как и в теннис, при этом в теннис играют двое, также как и в шахматы. Этого не только недостаточно для того, чтобы объяснить ту связь между футболом и шахматами, которая делает и одно, и другое играми, – следуя такому подходу, мы можем соединить что угодно с чем угодно другим. Мы можем усматривать смысловое соединение в случае с каждым сходством, но то, что мы получим в конце, будет представлять собой не веревку (rope), а сеть (mesh).540 Шары, пушечные ядра, использовались для обстрела городов, а дуэль – дело двух людей. Что нам необходимо для того, чтобы осмыслить понятие игры или понятие убийства, это то, что я называю “формальным элементом”. Именно это позволяет нам следовать правилам».541

В то же время, игры, которые стали основанием для такой аналогии – будь то детские игры, шахматы или спортивные командные игры – представляют собой уже далеко не единственный пример игр в человеческом обществе. Одна из задач настоящего исследования, без разрешения которой невозможно достижение ее цели, заключается в том, чтобы развить традицию проведения аналогии между правом и играми, но при этом учесть принципиально новый этап развития игр как таковых, и принять во внимание те игры, которые предшествующие исследователи попросту не могли учесть, поскольку таковых не было. Как мы увидим, вокруг таких игр, даже в некотором отрыве от юриспруденции самой по себе, сформировалось нечто вроде своей собственной юридической теории, сосредоточенной вокруг понятия

540Здесь, вероятно, подразумевается аналогия Л. Витгенштейна о «семейном сходстве», в основу которой положена нить (веревка).

541См.: J. Kovesi. Moral Notions. – New York: Humanities P. – 1967. – P. 22. Цит. по: Midgley M. The Game Game. – P. 233.

340

«магический круг». При этом, ключевое отличие современных компьютерных

игр от их ранних не-цифровых прототипов, особенно в свете настоящего исследования, заключается в том, что часть правил игры закреплена на уровне программного кода, что имеет существенное значение для контекста дискуссии о коде как праве.542

Рассматривая контекст игр и права нельзя не уделить внимание математической теории игр, поскольку метод аналитической юриспруденции предполагает анализ значений слов, которые находятся между собой в родственной семантической связи. Без сомнения, языковые игры, компьютерные игры и теория игр подразумевают подобную родственную семантическую связь. Обращаясь к математической теории игр, М. Мидгли отмечает:

«Я бы не хотела исследовать здесь вопрос об основаниях обещаний, а равно исследовать понятие Игр как Закрытой Системы. Это, как я предлагаю считать, означает, что связь между ними [Играми] и жизнью вокруг них разорвана. Кажется, именно так данный термин используется в математике; Теория Игр рассматривает определенный набор закрытых систем. При таком ракурсе не возникает вопроса о причинах или мотивах игрового процесса; отсутствует ожидание наслаждения игрой или удовольствия в обычном смысле слова. Но когда все это переносится в область моральной философии и применяется к настоящей деятельности, причины и мотивы становятся важными. Любая настоящая деятельность подразумевает мотивы и не будет закрытой системой, условной и удаляемой, если только не какие-либо особые мотивы. Они не должны быть особенно сильными, или же станет важным то, играем мы или нет; они не должны быть особенно конкретными, или же станет важным то, в какую игру мы играем».543

Нельзя не отметить, что модель математической теории игр, подразумевающая наличие сторон, ведущих борьбу за реализацию своих интересов, которой созвучно представление о праве как о языковой игре с нулевой суммой, концептуально пересекается с логикой представлений Р. фон Иеринга о борьбе за право.

542Которую развивал и продолжает развивать Лоренс Лессиг.

543Midgley M. The Game Game. – P. 236.