Материал: disser_arhipov

331

Основание (аргументация) сохранить жизнь и свободу (не привлекать к юридической ответственности) обвиняемого, исходя из системы ценностей (ОСП) данного общества. Для определения предмета мы формально-юридическим методом определяем наиболее близкую правовую норму. В данном примере убийца делает заявление об отсутствии в его деянии состава преступления и, напротив, утверждает, что его деяние является [условно] правомерным (и морально одобряемым). Ключевой юридический вопрос – может ли такой аргумент использоваться в юридической аргументации. Интуитивно понятно, что нет, и что аргумент абсурден, но необходимо рационально обосновать, почему это так. «Социально-валютная ценность» аргументации убийцы определяется исходя из следующих ОСП и ВРЦ. ОСП – религиозная добродетель (англ. “piety” или “sacredness” в терминологии С. Абрутина). ВРЦ – религиозный текст (в широком смысле слова; исходя из контекста фуллеровского консерватизма, речь идет об «усредненных» христианских верованиях консервативной части США). Пример, как может показаться, подразумевает «обратный» и негативный вопрос: может ли право не применяться при установлении «общественной значимости» («социально-валютной ценности») предмета отношений с точки зрения определенного ВРЦ и ОСП?526 В действительности, речь идет о позитивном вопросе (с точки зрения формальной логики, рационально аргументировано может быть лишь положительное утверждение): может ли убийца использовать ВРЦ, относящийся к указанному ОСП (религиозная добродетель) так, чтобы суд мог хотя бы в принципе поставить вопрос (именно принципиальная возможность применения правовых норм, а не их конкретное применение, является предметом нашего исследования на уровне философско-правового обобщения!) о наличии элементов состава преступления и

526 В обычном случае вопрос ставится наоборот (может ли право применяться), а положительный ответ на данный вопрос в концепции смысловых (семантических) пределов права определяется как раз наличием ОСП в структуре отношений.

332

обстоятельствах, исключающих преступность деяния (здесь это мог быть, скажем, обоснованный риск).527 Суд такой вопрос поставить НЕ может, поскольку предполагаемый ВРЦ (религиозный текст) убийцы (1) не «серьезен» (он не связан с ОСП и не может быть конвертирован) и (2) фантазиен (функционально неадекватен) центральному значению правовой нормы, так как убийство в подразумеваемой Л. Фуллером религии безусловно исключено, и не может рассматриваться как «общественно полезная цель» (отсутствует адекватность центральному значению гипотетической нормы об обоснованном риске – центральное значение общественно полезной цели» сама по себе не включает вред охраняемым уголовным законом интересам, например, такой как причинение смерти).

Пример № 6 (Вариант Б). «Оправдание» присвоения государственных средств главным тезисом утилитаристской моральной философии.

«Чиновник присваивает огромную сумму государственных денег; в ответ на выдвинутое против него обвинение он цитирует преамбулу к конституции, декларирующую, что государство существует для того, чтобы способствовать наибольшему счастью наибольшего количества граждан; деньги, которые подсудимый присвоил, сделали его очень счастливым; при этом следующее из этого факта уменьшение богатства каждого из остальных граждан бесконечно мало и не было способно произвести ощутимое уменьшение их счастья».528

Основание (аргументация) сохранить жизнь и свободу (не привлекать к юридической ответственности) обвиняемого, исходя из системы ценностей (ОСП) данного общества. Для определения предмета мы формально-юридическим методом определяем наиболее близкую правовую норму. В данном примере обвиняемый

527 Например, согласно ч. 1 ст. 41 УК РФ, не является преступлением причинение вреда охраняемым уголовным законом интересам при обоснованном риске для достижения общественно полезной цели. Риск признается обоснованным, если указанная цель не могла быть достигнута не связанными с риском действиями (бездействием) и лицо, допустившее риск, предприняло достаточные меры для предотвращения вреда охраняемым уголовным законом интересам. При «абсурдной» интерпретации, именно на такие или аналогичные положения мог бы сослаться убийца из фуллеровского примера.

528 Там же.

333

делает заявление об отсутствии в его деянии состава преступления и, напротив, утверждает, что его деяние является [условно] правомерным (и морально одобряемым). Ключевой юридический вопрос – может ли такой аргумент использоваться в юридической аргументации. Интуитивно понятно, что нет, и что аргумент абсурден, но необходимо рационально обосновать, почему это так. «Социально-валютная ценность» аргументации обвиняемого определяется исходя из следующих ОСП и ВРЦ. ОСП – ценностное обязательство (англ. “value commitment”). ВРЦ – авторитетные (в моральном смысле) тексты философовутилитаристов. Аналогично вышеизложенному, но с поправкой на альтернативные ОСП и ВРЦ, которые, тем не менее, функционально относятся к той же группе. В данном случае также отсутствует функциональная адекватность (при этом, как и в предыдущем случае, заметен и «синтаксический абсурд») и с этим, в том числе, диалектически связано и отсутствие «социально-валютной ценности» специального предмета отношений – аргументации (оснований) обвиняемого.

Полагаем, что приведенные выше примеры достаточно наглядно демонстрируют работоспособность, масштабируемость и вариативность концепции семантических пределов права. Структурная схема логики концепции приведена в Приложении № 1 к настоящему исследованию, функциональная схема аналитического процесса применения концепции – в Приложении № 2, а таблица соответствия выражений юридической догматики и понятий концепции семантических пределов права – в Приложении № 3.

334

§ 6. Сопутствующие результаты: аналогия права и игры, серьезность как принцип моральности права, притязание права на серьезность

§ 6.1. Аналогия права и игры в истории правовой мысли и в контексте настоящего исследования

Одним из основных сопутствующих (“spin-off”) результатов настоящего исследования является обращение к аналогии права и игры, которая возникает в качестве закономерного ответвления рассуждения, хотя сама по себе и не содержит принципиальных решений для проблемы семантических пределов права. Основные рассуждения автора по поводу такой аналогии, основанной на сравнительном анализе игровых механик и норм права с использованием методологии социального конструкционизма проведены автором ранее,529 здесь заострим внимание на отдельных новых наблюдениях.

Для основных целей исследования при этом интересное контекстуальное значение имеет то общее наблюдение, что игровое не всегда является несерьезным, а серьезное иногда может являться игровым. Право – типичный пример игрового, которое является не просто серьезным, а смертельно серьезным.530 С точки зрения онтологии права, именно предоставительно-обязывающий (императивноатрибутивный) характер права определяет игровую природу объективного права, поскольку, в силу того, что в один момент времени объективно будет деонтически-

529См.: § 8. Правила игры и нормы права в контексте социального конструкционизма // Медиафилософия XII. Игра или реальность? Опыт исследования компьютерных игр / Под ред. В.В. Савчука. – СПб.: Фонд развития конфликтологии, 2016. – С. 135–149; Виртуальные миры и многопользовательские ролевые онлайн-игры в юридической теории и практике // Медиафилософия X. Компьютерные игры: стратегии исследования / Под ред. В.В. Савчука. Издательство: Санкт-Петербургское философское общество. СПб., 2014. – С. 105–117; Архипов В.В. Правила игры как нормативная система, или что общего между юриспруденцией и гейм-дизайном // Философско-литературный журнал Логос. – Москва, 2015. – Т. 25. – № 1 (103). – С. 214–225.

530Хотя бы потому, что некоторые нарушения правил «игры в право» исторически вели и, в некоторых юрисдикциях, и сейчас ведут к смерти (смертной казни). Такой контракт сам по себе позволяет эстетических характеризовать рассматриваемую аналогию как абсурдную, но абсурд здесь иного толка – он, скорее, экзистенциальный, а не семантический или логический.

335

истинным утверждение о наличии субъективного права только у одной стороны, а это, в свою очередь, означает наличие корреспондирующей обязанности у другой стороны, – в связи с этим можно представить себе следующую, собственно, игру слов: объективное право как языковая игра представляет собой игру с нулевой суммой.531 Нельзя не отметить в этом, может быть, немного ироничном (но, безусловно, в хорошем смысле этого слова), контексте еще одну метафору, принадлежащую перу В.С. Нерсесянца о праве как о «математике свободы», основанной на представлении о метафорическом сходстве формального равенства в праве и абстрактной идеи равенства в математических науках,532 а также не вспомнить одно из основных положений, выносимых на защиту, в кандидатской диссертации М.А. Милкина-Скопца, согласно которому

«…право может быть интерпретировано в терминах игры. Это позволяет применять методы, выработанные в математической теории игр, к анализу правовых взаимодействий. Адекватной моделью при этом является модель пары взаимосвязанных игр двух лиц со строгим соперничеством».533

Данная мысль, очевидно, перекликается с одной из логических составляющих вышеуказанной модели. Это наблюдение сближается и с тезисом концепции семантических пределов права о возможности применения метода теоретической коммодификации для определения конвертируемой социально-валютной ценности предмета отношения (по духу близкий экономическому анализу права).

531 Подчеркнем, что данное высказывание выражает, прежде всего, ироничную научную метафору, основанную на игре слов, поскольку не оспариваем то, что термин «игра» у Л. Витгенштейна и термин «игра» в математической теории игр используется в разных смыслах. Однако, с учетом общего содержания исследования, совершенного не хочется упускать возможность отметить такое «совпадение».

532См. напр.: Нерсесянц В.С. Право – математика свободы. Опыт прошлого и перспективы. – М.: Юристъ, 1996. – 160 с.

533Четвертое положение, выосимое на защиту, в следующей диссертации: Милкин-Скопец М.А. Принцип разумности в либертарно-правовом дискурсе. Историко-правовое исследование. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук / Институт государства и права Российской академии наук. Москва, 2010.

Отдельно подчеркнем, что в основной части настоящего исследовании термин «игра», в основном, используется в иной коннотации, близкой не к математике, а к художественному творчеству и имитации в целом.