Материал: disser_arhipov

246

«Магический круг – это социальный контракт, который создается посредством имплицитных или эксплицитных социальных переговоров или метакоммуникации в игровом акте (игре). Данный социальный контракт может стать социетальным, и также и другие социальные схемы (право, экономика) могут его признать. Он создается тогда, когда в игровой активности участвует более одного человека, хотя после того, как он создан, никто уже не должен постоянно находиться в психологическом состоянии, соответствующем игровому процессу. Есть связь между игровым состоянием ума и игровым процессом, но в результате социальных переговоров и разделяемого структурирования события, можно находиться в телическом состоянии ума и оставаться в рамках социально согласованных границ. Это применимо и к однопользовательским играм: хотя в них можно играть одному, они социально признаются областями специального значения, будучи играми. Однако если достаточно участников перейдут в телическое состояние ума, тогда может

возникнуть вопрос о том, остается ли нечто внутри границ игровым процессом [англ. “play”], даже если оно все еще будет игрой [англ. “game”]».391

Наконец, в-третьих, это представление о магическом круге как об арене для игрового процесса, представляющей собой темпоральное или пространственное «место», которое

«…культурно признается как структура для игровой деятельности, или как инертный лудический продукт (выделено мною – В.А.). По мере того как социальные переговоры о магическом круге признаются культурой и физические границы обозначаются, арены возникают как «осадок» [англ. “residue”] игрового процесса (теннисный корт, День дурака, игровая продукция – выделено мною – В.А.) Данные места признаются структурами, которые способствуют [англ. “foster”] игровому процессу, даже если они пустые (и они могут быть сконструированы таким образом, что они могут способствовать «игривости»), но они требуют использования для того, чтобы начать действовать, поскольку граница магического круга остается социальной.

Будучи социально признанными, они не требуют включения в процесс с игривым настроением ума».392

Переходя от области игровых исследований к юриспруденции, подчеркнем, что у данных дисциплин различный предмет. Причем сам Я. Стенрос не претендовал на поиск решения для юриспруденции, хотя и подмечал очевидные параллели. Но, несмотря на это, достаточно очевидно прослеживается соответствие

391Ibid.

392Ibid. PP. 14-15.

247

между известными и намечающимися юридическими концепциями магического круга и тремя культуролого-социологическими интерпретациями данного феномена. Они, соответственно, следующие.

Первый подход в праве – «субъективный». Он был прямо предложен Б.Т. Дюранске в книге «Виртуальное право. По юридическому ландшафту виртуальных миров» (“Virtual Law. Navigating the Legal Landscape of Virtual Worlds”, 2008).393 В данной работе автор, в большей степени юрист-практик, нежели чем представитель теоретического направления в юриспруденции, представил попытку предугадать дальнейшее развитие «виртуального права» как области, связанной с применением общих норм в контексте виртуального пространства в узком смысле слова. Предлагаемый автором «тест магического круга» представляет собой, скорее, процессуальную теорию в смысле американской юриспруденции, нежели чем наблюдение, относящееся к онтологии права. Буквально данный «тест» звучит следующим образом:

«Деятельность, которая совершается в виртуальном мире, подлежит праву реального мира, если пользователь, осуществляющий такую деятельность, во время осуществления такой деятельности разумно осознавал или должен был осознавать, что его действие повлечет последствия для реального мира».394

Отметим, что при первом приближении такой тест может показаться вполне состоятельным. Более того, следует приветствовать поистине новаторский подход автора к популяризации проблематики. В то же время, даже при том, что предмет юридической науки и, тем более, практики существенно отличается от предмета социологии и культурологии, на фоне всех обсуждений недостатков концепции магического круга в рамках междисциплинарного дискурса подход выглядит уже не

393См.: Duranske B.T. Virtual Law. Navigating the Legal Landscape of Virtual Worlds. – Chicago, Illinois: ABA Publishing, American Bar Association. – 2008. – 461 p.

394Ibid. P. 75.

248

очень убедительно. Отдавая дань первопроходческому энтузиазму Б.Т. Дюранске, отметим, конечно, неопределенность понятия «совершения действия в виртуальном мире». Сам автор определяет понятие «виртуальный мир» достаточно узко, соотнося данный термин с представлением об имитируемой компьютерными средствами среде, в которой пользователи взаимодействуют между собой посредством виртуальных репрезентаций – аватаров (или «аватар», с учетом отсутствия устоявшихся прочных традиций словоупотребления в русском языке для данного случая), и в которой часто предполагается постоянство пользовательского контента, а также действующая экономическая система.395 Тем не менее, даже при таком узком использовании термина не ясно, что представляют собой «действия пользователя в виртуальном мире», если пользователь даже при самом грубом приближении действует, в общем-то, в реальном мире, и компьютерная симуляция, собственно, это тоже часть реального мира. При этом, однако, у подхода Б.Т. Дюранске есть, как минимум, одно неоспоримое достоинство с точки зрения юридической догматики – автор увязывает границы магического круга (а значит, и семантических пределов права) с двумя составляющими: последствиями для “реального” мира и субъективной стороной деяния – правомерного или неправомерного.

Второй подход в праве – «консенсуальный». Переходя к данной концепции магического круга как юридического «теста», следует отметить, что представление о более широком значении концепции «магического круга» уже встречалось в юридической литературе. Так, один из видных зарубежных исследователей правовых аспектов виртуальных миров Дж. Фэйрфилд в своей статье «Магический круг» (“The Magic Circle”)396 отмечает, что «прежде, чем оценить магический круг как юридическую метафору (выделено мною – В.А.), необходимо понять, почему

395Ibid. P. 2.

396См.: Fairfield J. The Magic Circle // Vanderbilt Journal of Entertainment & Technology Law. – 2009. – No. 1 (May). – PP. 823–840.

249

эта метафора настолько укоренилась в области виртуальных миров».397 По мнению автора, есть три основных функции метафоры магического круга.

Первая из таких функций заключается в том, чтобы защитить «виртуальный процесс игры» (англ. “virtual play”) в случае как с компьютерными, так и с обычными (Дж. Фэйрфилд приводит в пример детей, играющих в ковбоев и индейцев; однако мы можем к этому добавить и «взрослые игры», такие как историческая реконструкция, а также явления, близкие к спорту или спортом являющиеся – скажем, пейнтбол или страйкбол) играми. Пока идет игра, право вмешиваться не должно. Но если кто-либо нарушает правила игры и причиняет другому, например, травму, то право может вмешаться в процесс. Дж. Фэйрфилд проясняет этот тезис на примере американской судебной практики, упоминая дело

Hackbart v. Cincinnati Bengals, Inc., 601 F.2d 516 (10th Cir. 1979).398 Однако отметим,

что аналогичная практика существует и во многих других странах мира, причем, разумеется, Российская Федерация не является исключением, и данный ракурс, действительно, составляет важную часть смыслового поля дискуссии, относящейся к предмету настоящего исследования.

Вторая функция метафоры магического круга в праве заключается в том, чтобы защитить художественное творчество (англ. “stories”) и свободу слова. Отметим, что данный ракурс крайне важен для контекста работы, поскольку сущностно перекликается с целым рядом дихотомий, положенных в основу ее методологии. Художественное, воображаемое, несерьезное, абсурдное – все это определяет основное содержание гипотезы о семантических пределах права. Как отмечает исследователь,

397Ibid. P. 826.

398См.: Hackbart v. Cincinnati Bengals, Inc., 601 F.2d 516 (10th Cir. 1979) [Electronic resource] // OpenJurist. –

[Site]. – URL: https://openjurist.org/601/f2d/516/hackbart-v-cincinnati-bengals-inc (accessed: 24.02.2019).

250

«…в художественных произведениях персонажи часто совершают незаконные действия. Аналогично, в кинофильмах или театральных постановках иногда встречается описание секса или насилия, не соответствующее социально- и юридически-допустимым границам. И в то же время, авторы данных постановок, книг или фильмов сами не несут ответственности за действия своих персонажей (выделено мною – В.А.)».399

Здесь необходимо полемическое отступление, которое может внести дополнительную ясность в предмет настоящей работы. Да, мы можем согласиться с Дж. Фэйрфилдом относительно того, что автор не должен нести ответственность конкретно за действия, совершаемые персонажем. Однако подчеркнем, что данный

тезис может восприниматься как очевидный в определенных, но не во всех правовых культурах, не в каждой исторической ситуации и не во всех смыслах.400 Скорее, он уместен в условиях сильной конституционно-правовой традиции свободы слова в наиболее широкой интерпретации, существующей конкретно в США к началу XXI столетия, но очевидность данного высказывания не универсальна. В условиях информационного общества и при этом в ситуации более консервативной правовой политики как раз несколько стирается строгость представления о том, что художественное, какие бы жестокие, аморальные или иные сцены не изображало, не может предполагать иммунитет от вмешательства права. Да, автор не будет нести ответственность за действия именно персонажей именно как если бы их совершил автор. Но при этом сама постановка вопроса о том, насколько правомерно и неправомерно (в юридическом смысле слова) затрагивать определенные темы или, например, включать в содержание сцены, которые решительно противоречат общественной морали, имеет право на жизнь. Как раз

399Fairfield J. The Magic Circle. P. 826.

400Разумеется, мы не рассматриваем случаи «объективного вменения» автору юридической ответственности именно за действия персонажа в вымышленном мире, но хотим подчеркнуть, что в некоторых случаях автор может нести ответственность за распространяемую информацию. То, как отличить случай «распространения информации» от случая реализации свободы художественного творчества, входит в предмет настоящего исследования.