Материал: disser_arhipov

236

С нашей стороны рискнем отметить, что подход М. Клатта точен по форме и, вероятно, позволяет решить те задачи, которые ставил сам автор. В то же время, несмотря на схожесть некоторых используемых терминов, данный подход не дает достаточных инструментов для решения задач, поставленных в рамках настоящего исследования. В частности, мы все еще не может достичь достаточной ясности в вопросе о том, почему мы должны предпочесть один подход к наделению терминов значениями другому, и почему мы не можем произвольно такой подход изменить (что не раз наблюдалось в истории права в России и за рубежом – не на примере «банды» или не только на таком примере, а во многих других случаях).

В каких пределах, однако, теория, предложенная М. Клаттом, может быть верна и применима для целей разрешения именно той проблемы, которая поставлена в настоящем исследовании? Она позволяет сконструировать формальный способ рассуждения о семантике нормативных предписаний, а также демонстрирует, что толкование юридических текстов зависит от имплицитных правил.382 Но, если серьезно, в чем заключаются ее существенные ограничения для целей реконструкции критериев абсурдности в праве, связанных с симуляцией в

382 Такого же подхода придерживается и автор настоящего исследования в курсе «Толкование права», краткое обобщение основных принципов которого было отражено в одной из публикаций по проблемам толкования законодательства о персональных данных. «Данный подход к толкованию права основан на концепции «прагматической (реалистической) теории юридического толкования», использующегося автором при преподавании курса «Толкование права» на юридическом факультете СПбГУ. Данная концепция основана на обобщении юридической методологии, разрабатывавшейся учеными преимущественно XX в. и основана на следующих посылках:

(1) факт социальной жизни заключается в том, что субъекты юридического толкования имеют разные интересы; (2) методология правового реализма (О.У. Холмс-мл., К.Н. Ллевеллин, Дж. Фрэнк и др.); (3) идея «моральности права» Л. Фуллера в части функционального анализа профессиональной деятельности юристов; (4) концепция «внутренней точки зрения» Г. Харта – для понимания того, как реально функционирует право, необходимо учитывать отношение субъектов права; (5) концепция социального конструирования реальности П. Бергера и Т. Лукмана – посредством коммуникации и, собственно, интерпретации; (6) объективность социальных конфликтов – «недоброжелательная общительность людей» И. Канта. Таким образом, различные субъекты толкования права, преследуя свои интересы и подчас состоя в конфликтных отношениях, посредством толкования права осуществляют социальное конструирование реальности. Данная концепция претендует на реалистичность в том смысле, что предполагает скептическое отношение к несколько идеалистической идее о «всесторонности» и «объективности» как определяющих принципах юридического толкования, отдавая предпочтение обоснованности выводов (аргументации) и определенности заключений». См.: Архипов В.В. Проблема квалификации персональных данных как нематериальных благ в условиях цифровой экономики, или нет ничего более практичного, чем хорошая теория // Закон. – 2018. – № 2. – С. 56.

237

медиапространстве, и почему она недостаточна для разрешения проблемы семантических пределов права в условиях медиального поворота?

Во-первых, концепция семантической нормативности не проясняет, в чем заключаются сами имплицитные нормативные дискурсивные практики или как их следует определять. Представление Р. Брэндома о «заявлениях» и «управомочиваниях», которые «связывают» участников дискурса (т.е. «говорящих»), представляется методологически обоснованным, но проблема данных подходов заключается в том, что способ совершать такие речевые акты сам по себе может быть имплицитно обусловлен социальной реальностью.

Во-вторых, и это связано с предыдущим критическим замечанием, вся концепция семантической нормативности базируется на презумпции рациональности и – имплицитно – добросовестности участников юридического дискурса. Концепция может быть хороша для описания «здоровой» ситуации в праве, но недостаточна для описания и, тем более, разрешения «патологии» (в фуллеровском смысле) права. Иными словами, недостаток концепции семантической нормативности – в отсутствии прямого внимания по отношению к абсурду в праве.

В то же время, концепции семантической нормативности нельзя отказать, по крайней мере, в том, что она достаточно наглядно показывает, что такое – последовательное, а что такое – непоследовательное рассуждение в праве, когда речь заходит о семантике пропозиций или отдельных слов.

Однако, возвращаясь к одному из исходных примеров, представим, что некто утверждает, что ст. 105 УК РФ можно применить к игроку, совершившему «убийство» игрового персонажа. Попробуем применить к такому речевому акту концепцию семантической нормативности. Да, это «утверждение». Но что дальше? Хорошо, можем сказать, что это далеко не первое утверждение – тогда оно должно оцениваться в рамках всей системы предыдущих утверждений. Мы тогда приходим

238

к выводу о том, что такое утверждение противоречит предыдущим речевым актам в системе «утверждений» и «управомочиваний». Прекрасно. Но значит ли это, что новое утверждение, ломающее последовательность старой цепочки утверждений невозможно? С точки зрения концепции семантической нормативности, да. Но с точки зрения реальной жизни – нет. Иначе, например, мы до сих пор видели бы примеры легального и легитимного рабства в тех странах, где оно ранее было распространено. А дело в том, что рациональный нормативный дискурс вполне может быть переломлен политической волей и изменен. Но у такого волевого акта, вполне возможно, также могут быть свои «семантические границы» – границы между абсурдом и здравым смыслом. Только искать их, по всей видимости, следует все же не непосредственно в деонтической логике, а в областях знаний, которые занимаются вопросами социального конструирования реальности.383

§4.2. Общие замечания о семантических пределах права, эксклюзивном позитивизме

идеонтической логике

Как видно, концепция семантических пределов права равноудалена и от исследований нормативистского толка, акцентирующих внимание на деонтической логике, и от юснатурализма, сосредоточенного на соотношении права и ценностей. Отметим, что в исторической и современной литературе по деонтической логике прямо не прослеживается методологии определения конкретных семантических отношений между знаком и означаемым в том смысле, который составляет предмет настоящего исследования. Данная литература сосредоточена в большей степени на изучении внутренних взаимосвязей системы знаков. Иными словами, деонтическая

383 Справедливости ради, отметим, что та критика, которой автор удостоился и у своих англо-американских рецензентов, не помогает разрешить проблемы настоящего исследования. См. напр.: McIntyre J. Making the Law Explicit: The Normativity of Legal Argumentation. By Matthias Klatt // The Cambridge Law Journal. – 2011. – Vol. 70. – No. 3. – PP. 674–676.

239

логика в текущей редакции преимущественно не позволяет объяснить на основе содержательных, а не формальных критериев, почему, толкуя термин «убийство» из ст. 105 УК РФ, мы подразумеваем определенный круг явлений «реальной» жизни, но не включаем в этот круг «убийства», происходящие в компьютерных играх. Современный нормативизм как «чистое учение о праве» выносит этот вопрос за пределы юридической науки, хотя именно семантические проблемы составляют значительную часть острых противоречий юридической практики на современном этапе.

Например, подход, который предлагает Е.В. Булыгин, несомненно, глубокий, интересный и последовательный. В то же время, ученый остается верен научному позитивизму в том смысле, что вопросы содержательных и социокультурнообусловленных принципов семантики выносятся за скобки собственно юридической науки (в результате побочного эффекта чего мы, вероятно, сталкиваемся с ограниченным объемом внятной литературы по методологии юридического толкования). Наглядный пример – рассуждение Е.В. Булыгина в отношении примера Р. Дворкина с Томом и Тимом, подписавшими, возможно, «святотатственный» договор в воскресенье. Как развивает пример сам Е.В. Булыгин:

«Допустим, что законодательный орган принял закон, согласно которому “святотатственные договоры с этого времени признаются недействительными”. Общественное мнение разделилось в связи с вопросом о том, считать ли договор святотатственным исключительно на основании того, что он был подписан в воскресенье. Известно, что большинство законодателей не задумывались над этим вопросом при голосовании, а также то, что их мнения разделились в отношении того, следует ли подобным образом толковать новый закон. Том и Тим подписали контракт в воскресенье, и теперь Том подает иск против Тима о признании законной силы данного договора, что, в свою очередь, оспаривает Тим… Судье предстоит решить, имеет ли данный договор юридическую силу, а для этого он должен определить, является ли предложение “Договор, подписанный Томом и Тимом, является святотатственным” истинным… Для того, чтобы установить истинность предложения “Договор, подписанный Томом и Тимом, является святотатственным”, ему предстоит выяснить только одно: обладают ли договоры, подписанные в воскресенье, свойством