Материал: disser_arhipov

226

онтологии» так или иначе привязаны к естественному языку».357 Представляется, что данное заключение вполне можно экстраполировать и в область юриспруденции.

§ 3.4. Предварительные заключения о признаках и видах абсурда в толковании и применении права

Проанализированные методологические подходы пока не позволяют сделать каких-либо ясных выводов. Однако попробуем сделать обобщение. Что мы знаем об абсурде теперь?358

Во-первых, «абсурд» в праве может относиться к результату юридического толкования. Процесс толкования правового текста завершается реконструкцией правовой нормы. Такая реконструкция представляет собой результат толкования, и в некоторых случаях, он получается «абсурдным».

Во-вторых, «абсурд» – нечто плохое, абсурд необходимо в праве избегать. Абсурдный результат может быть несправедливым. Например, один из главных вопросов теории толкования права согласно А.Г. Карапетову: «Может ли суд дать вполне ясной норме закона толкование, явно расходящееся с ее буквальным смыслом, в случаях, когда он приводит к абсурдным и несправедливым результатам?»359

В-третьих, однако, вышеизложенная точка зрения не является универсальной или, по крайней мере, не означает того, что право применяться не

357 «Реалистический поворот» в современной эпистемологии, философии сознания и философии науки? Материалы круглого стола / В.А. Лекторский, Б.И. Пружинин, Д.И. Дубровский, Д.В. Иванов, Г.Д. Левин, А.С. Карпенко, Е.А. Мамчур, С.В. Пирожкова, А.В. Родин, Н.М. Смирнова, Е.О. Труфанова, Е.Л. Черткова // Вопросы философии. – 2017. – № 1. – С. 11.

358В процессе будем обращаться к некоторым взглядам, представленным в свое время А.Г. Карапетовым, как автором одной из ключевых отечественных монографий по вопросам толкования права, хотя название этой книги толкование напрямую и не упоминает. См.: Карапетов А.Г. Борьба за признание судебного правотворчества в европейском и американском праве. – М.: Статут, 2011. [Электронный ресурс]. – Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс».

359Карапетов А.Г. Борьба за признание судебного правотворчества в европейском и американском праве. – М.: Статут, 2011. [Электронный ресурс]. – Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс». С. 1.

227

может или не должно. Как отмечает А.Г. Карапетов применительно к истории французского правоведения, «в науке стало общепринятым считать, что, “даже если закон хоть тысячу раз абсурден, он все равно должен применяться буквально”».360

В-четвертых, абсурд вступает в противоречие здравому смыслу и разуму (рациональности). Так, например, «пробел возникает тогда, когда буквальный смысл закона приводит к явно абсурдным выводам и здравый смысл требует учета не реальной буква закона, а того регулирования, которое бы установил разумный законодатель».361

В-пятых, что любопытно, бывает и наоборот: используя большую часть способов толкования, в том числе логический, мы приходим к результатам, которые вроде бы формально и не абсурдны, а «в действительности» абсурдны, и в таком ключе не применяются.

В-шестых, формально не абсурдные результаты толкования, которые являются абсурдными «в действительности», могут быть связаны с понятиями справедливости и (или) общественной морали (нравственности) и предполагать шокирующее или вопиющее противоречие либо несоразмерность (непропорциональность) определенным моральным идеалам или принципам, но и это не обязательно.

В общем и целом, мы можем заключить, что абсурд (по крайней мере, в

контексте предмета настоящей работы) – это качество результата юридического толкования и (или) применения права. При этом та разновидность абсурда,

которая связана с противоречием, условно говоря, здравому смыслу, а не морали, не может быть объяснена грамматикой, логикой или только лишь ими, поскольку такой абсурд проистекает из социокультурно-обусловленных представлений о социально-

360Там же. С. 10. Автор цитирует Лорена (Laurent) по: Caenegem R.C. van. An Historical Introduction to Private Law. – 1992. – P. 151.

361Там же. С. 89. Здесь А.Г. Карапетов цитирует следующее издание: Эннекцерус Л. Курс германского гражданского права. – М., 1949. – Т. 1. – Полутом 1: Введение и общая часть. – С. 191–192.

228

значимых объектах. В случае с таким видом абсурда необходимо изучать соответствие выводов общественной морали (нравственности), справедливости или, в свете настоящего исследования, с чем-то еще. В настоящем исследовании мы и пытаемся найти это «что-то еще», поскольку морального дискурса недостаточно для рационального обоснования абсурдности отдельных случаев толкования и применения права в условиях медиального поворота. Обобщая все предшествующее рассуждение, следует отметить, что интересующая нас разновидность абсурда отражает фундаментальное противоречие здравому смыслу как имплицитной рациональности права. Такое противоречие выражается в применении «реального» и «серьезного» права к замкнутому игровому симулякру, в том числе, виртуальной реальности, именно в том особом аспекте, который не предполагает последствий (интерпретируемых в свете трудов Й. Хейзинги и Э. Кастроновы) для социальной реальности повседневности, а потому не имеет интерсубъективной социальной значимости. Такого рода абсурд будет составлять «альтернативу принятого [здравого] смысла (контрсмысла)» (А.П. Огурцов)362 в праве.363

§ 4. Реконструкция семантических пределов права средствами деонтической логики: опыт переосмысления

Попытка увязать представления о семантических пределах права (буквально) с определенной нормативностью известны философии права, однако, как мы увидим далее на примере подхода М. Клатта, опирающегося на фундаментальные труды Р.

362Огурцов А.П. Абсурд [Электронный ресурс] // Электронная библиотека ИФ РАН. Новая философская энциклопедия. – [Сайт]. – URL: https://iphlib.ru/library/collection/newphilenc/document/HASHe586d0704b972adec8eae5 (дата обращения: 11.09.2019). В то же время, использование термина «абсурд» применительно к социальной реальности неоднозначно. См. напр.: Антонова И.Б. «Абсурд и вокруг»: построение типологической модели // Вестник РГГУ. Серия: Политология. История. Международные отношения. – 2014. – № 1 (123). – С. 26–35.

363А. Мармор интерпретирует абсурд не как признак ложности пресприптивного высказывания, а свидетельство того, что оно не состоялось (в отношении асбурдного значения, добавим мы в контексте исследования). См.: Marmor A. The Pragmatics of Legal Language // Ratio Juris. – 2008. – No. 4. – P. 450.

229

Брэндома, они касаются преимущественно синтаксических противоречий и, к сожалению, также не позволят достичь достаточной ясности в прояснении

семантического абсурда «глубинного» уровня. Главный недостаток такого подхода заключается в том, что он все еще не раскрывает природы семантической нормативности права с точки зрения отношений между понятиями и миром, однако у него есть и существенное достоинство – он позволяет обосновать имплицитную нормативность представлений о семантических пределах права. Подчеркнем, что к идеям, которые нашли отражение в работе, выступающей предметом последующего анализа, автор настоящего исследования пришел до ознакомления с ними и исходя из несколько иных методологических позиций (не от «раннего», а от «позднего» Витгенштейна), однако тем более значим общий методологический подход.

§ 4.1. Критический анализ теории семантической нормативности права М. Клатта

Ученым, предложившим развитие идеи семантической нормативности, проделаны достойные усилия в деле прояснения семантических пределов права даже в интерпретации, которая сама по себе не позволяет реконструировать необходимую семантическую связь, – М. Клатт, автор книги «Эксплицируя право. Нормативность юридической аргументации» (2004, 2008),364 предпринял попытку осмыслить проблему, продолжая немецкий подход к праву как к рациональному дискурсу и обращаясь при этом к философии языка. Основные положения его монографии в сжатой и наглядной форме были представлены в статье «Семантическая нормативность и объективность юридической аргументации», удостоенной приза

364 Klatt M. Making the Law Explicit. The Normativity of Legal Communication. – Oxford and Portland, Oregon: Hart Publishing, 2008. – 303 p.

230

молодого ученого Международной ассоциации философии права и социальной философии в 2003 году,365 ее мы и возьмем в качестве основного текста для анализа.

Автор задается двумя основными вопросами. Во-первых, каким образом идея трансцендентальной по отношению к контексту объективности [права] может быть приведена в гармонию с существующим плюрализмом языковых игр и концепций мира? Во-вторых, как общее представление о том, что значение возникает из конвенциональных практик языкового сообщества, возможно без обращения к «трюизмам здравого смысла» Куайна?366 Предваряет эти два вопроса он постановкой тезиса о том, что за представлением о правовом тексте как

обстоятельстве, определяющем содержание правовой нормы, с необходимостью должно лежать представление об «объективности значения» такой правовой нормы.367 Разделяя, скорее, релятивистские представления о значении слов, тем не менее, отметим, что с автором сложно не согласиться в его критике на этом основании школ правового реализма и критических правовых исследований, которые подводят к тому, что значение нормативного акта превращается в «множество языковых игр и релятивистских интерпретаций, которые противостоят друг другу с равными шансами».368 М. Клатт полагает, что подходы, релятивистские в таком смысле, ошибочны, и развивает свою аргументацию.

Ученый подчеркивает, что

«…одним из центральных тезисов… является тезис о том, что практика наделения [слов и высказываний] значениями подразумевает, что значения понятий предопределяют их использование. Концепция семантических пределов представляет собой нормативную концепцию. А значит концепция значения должна быть

365См.: Klatt M. Semantic Normativity and the Objectivity of Legal Argumentation // ARSP: Archiv fur Rechtsund Sozialphilosophie / Archives for Philosophy of Law and Social Philosophy. – 2004. – Vol. 90. – No. 1. – PP. 51–65.

366Ibid. P. 52.

367Ibid. P. 51.

368Ibid.