Материал: disser_arhipov

231

нормативной, и ее анализ должен выделить условия для корректного использования норм и предложений».369

М. Клатт отмечает, что концепция нормативности основана на презумпции,

согласно которой невозможно сказать нечто осмысленное, если только мы не будем допускать возможность использовать слова неправильно. Основываясь на этой посылке, автор предлагает «основной тезис семантической нормативности», который звучит следующим образом: «Есть интерсубъективно приемлемый [англ. “valid”] способ провести разграничение между правильным и неправильным использованием понятий [англ. “concepts”]».370 Отсюда, по мнению ученого, следует, во-первых, наличие нормативной связи между значением понятия и его использованием, а во-вторых – необходимость прояснить условия семантической нормативности, поскольку одного лишь утверждения о таких условиях недостаточно.371 М. Клатт предлагает рассмотреть и интегрировать четыре основных подхода к определению условий семантической нормативности:

интерпретация семантической нормативности через представления об истине, в первую очередь, с опорой на корреспондентную теорию истины;

интерпретация семантической нормативности через представление о

нормативности связей между понятиями («грамматические предложения» Л. Витгенштейна);

увязывание семантической нормативности с общей рациональностью в интерпретации Дж. Раза, полагавшего, что рациональность представляет собой способность усматривать нормативное значение фактов и действовать соответственно;

369Ibid. P. 52. В подтверждение М. Клатт ссылается на Ю. Коулмана, см.: Coleman J. The Practice of Principle: In Defence of a Pragmatist Approach to Legal Theory. – Oxford, 2001. – P. 175.

370Ibid. P. 53.

371Ibid.

232

теория речевых актов Дж. Сёрля, согласно которой говорить, используя язык, это форма поведения, предполагающая следование правилам.372

Методологию интеграции данных подходов для обоснования семантической нормативности М. Клатт выстраивает с опорой на работу Р. Брэндома «Сделаем это явным. Рассуждение, репрезентация и дискурсивные обязательства» (“Making It Explicit. Reasoning, Representing, and Discursive Commitment”).373 Основная позиция Р. Брэндома в интерпретации М. Клатта заключается в том, что в наших эксплицитных дискурсивных социальных практиках есть имплицитные правила, которые позволяют нам оценивать речевые акты как правильные и неправильные, а его методологический подход предполагает соединение нормативной прагматики и семантики выводов через общий концепт «проявления» (англ. “being made explicit”), что приводит к постанове модели деонтического «подсчета очков» (англ. “deontic scorekeeping”), притом что данная методология реконструируется следующим образом.374 В контексте нормативной прагматики подчеркивается, что люди оценивают и действуют на основе рациональных мотивов (англ. “reasons”) и, в итоге, в социальной практике институционализируются имплицитные нормы. Контекст семантики выводов акцентирует внимание на том, что корректность употребления пропозиций зависит от сущностных выводов, не сводимых только к формально-логическим связям (вывод о том, что «Мюнхен находится на юге от Гамбурга», сделанный из высказывания о том, что «Гамбург находится на севере от Мюнхена», семантически корректен в силу значений «юг» и «север»).375 При

372Ibid. P. 53.

373Brandom. R.B. Making It Explicit. Reasoning, Representing, and Discursive Commitment. Harvard University Press, 1994. – 741 p.

374Klatt M. Semantic Normativity and the Objectivity of Legal Argumentation. P. 54.

375Уже сейчас отметим, что из концепции М. Клатта вовсе не следует, что конкретные способы определения понятия «юг» и «север» сами по себе должны подчиняться или подчиняются каким-либо особым правилам. Если быть точным, данный вопрос не затрагивается. Что если мы скажем, что «Север находится в Мюнхене от Гамбурга»? Или, если приводить, возможно, более реалистичный пример, скажем, что «юг» и «север» означает финансовое благополучие и финансовый упадок соответственно (безотносительно реальных показателей, просто как пример)?

233

использовании высказываний при этом говорящий естественным образом учитывает условия произнесения высказывания и последствия высказывания, системность того и другого определяет семантическую нормативность. Далее, в части модели деонтического подсчета «очков», лингвистическая практика для определения нормативности базируется на двух основных деонтических статусах для оценки правильности высказывания – «обязательстве» (англ. “commitment”) и «управомочивании» (англ. “entitlement”). Делая утверждение, мы можем принять на себя имплицитное обязательство – сказав одно, другое мы должны будем говорить с учетом этого, – или аналогичным образом наделить «правомочием» другого.376

Далее автор рассматривает возможную критику концепции семантической нормативности со стороны С. Крипке и У. Куайна, помещает ее в контекст представлений Г. Харта о «простых» и «сложных» делах и переходит к примеру применения аргументации, исходя из развиваемой концепции. Остановимся на нем поподробнее, предварительно отметив еще одну ключевую посылку. Как полагает М. Клатт, семантический скептицизм сторонников теории языковых игр и аналогичных «лингвоанархистов» не обоснован по двум причинам. Во-первых, нельзя делать выводы о дискурсивной практике в целом, концентрируясь на индивидуальных акторах и особенностях их индивидуальной практики, оторванной от интерсубъективной коммуникации. Во-вторых, «эпистемический доступ к значению заключается в том, чтобы сделать имплицитные правила эксплицитными», что Р. Алекси называл лингвистически-аналитическим дискурсом. Такой дискурс является разновидностью нормативного дискурса, но аргументация в нем ограничена специальными семантическими аргументами.377

376Klatt M. Semantic Normativity and the Objectivity of Legal Argumentation. P. 54–57.

377Ibid. P. 59.

234

«Темой такого специального дискурса являются семантические структуры значения, которые могут быть проанализированы с использованием терминологии Брэндома. Частью функции такого дискурса является изменение и улучшение таких семантических структур и, тем самым, значений понятий. Однако, эта, ориентированная в будущее, задача, которая может окончиться установлением нового значения, должна быть тщательно отделена от задачи, ориентированной в прошлое, которая заключается в установлении существующих выводимых (англ. “inferential”) и нормативных структур посредством эксплицирования их. Установление и фиксация

значения остаются двумя различными формами семантико-аналитического дискурса».378

Далее автор предлагает использовать способ формализации правил использования слов (англ. “word usage rules”), который предлагал использовать Р. Алекси в качестве семантических аргументов для внутреннего обоснования юридических решений, а именно учитывать свойства (P) объекта (x), которые должны удовлетворяться для того, чтобы соответствовать юридическому понятию

(C). Получается следующая формула: (x) (Px → Cx).379

М. Клатт подчеркивает значимость эксплицирования правил использования слов. В качестве основной категории нарушения (англ. “transgression”) семантических пределов автор видит ложное предположение (англ. “assumption”) об отношениях вывода (англ. “inferential relations”), связанных с понятием. Такое ложное предположение возможно в контексте четырех возможных утверждений по классификации Р. Брэндома (здесь подразумевается, что в семантической дискурсивной практике утверждения могут быть связаны либо с настоящим, либо с будущим и иметь форму логических обязательств или управомочиваний): условное (англ. “conditional”) обязательство, последственное (англ. “consequential”) обязательство, условное управомочивание и последственное управомочивание. Отметим, что в контексте нашей работы, ложные посылки, связанные с указанными семантическими и деонтическими статусами, вполне могут соотноситься с

378Ibid. P. 59–60.

379Ibid.

235

представлениями об абсурде в широком смысле слова. Непосредственный пример, приводимый М. Клаттом, связан с применением понятия «банды» (данный перевод используется для простоты, в исходном контексте речь может идти об аналоге понятия «группы лиц» из уголовного права – англ. “gang”) в § 244 I № 2 Германского Уголовного Кодекса. Данная норма возлагает более строгую ответственность на тех, кто совершил преступления в составе банды. Предшествующим решением Федерального Верховного Суда Германии было установлено, что для наличия «банды» необходима договоренность, как минимум, двух субъектов о совершении преступления в будущем.380 Критики, однако, возразили, что необходимо, минимум, три человека. Их аргументация основывалась на том, что, согласно социально-языковой практике, необходимо именно три человека. Автор полагает, что мы можем теперь без проблем идентифицировать суть спора – она заключается в правиле использования слова «банда». Если представить, как отмечает М. Клатт, что данное понятие связано с качеством P2 (двоих достаточно для банды), что является условным по отношению к понятию банды – G, то противоположная точка зрения исходит из качества P1 (нет, для банды нужны, минимум, трое). После этого автор заключает:

«Здесь предполагается (выделено мною – В.А.), что лучшие аргументы – в отношении того мнения, что имплицитные нормы практики высказывания утверждений оценивают концепт банды как правильный, только если преступление совершено, минимум, тремя субъектами. Соответственно, предыдущее решение Высокого Федерального Суда Германии нарушает семантический предел условного логического обязательства, исходя из некорректной квалификации P2 при оценке правил использования слов. В отношении конкретного случая “a” (уголовное сообщество из двух субъектов) эта семантическая ошибка ведет к некорректному утверждению о качестве, а значит к семантически ошибочному применению концепта банды к случаю “a”».381

380Ibid. P. 63–64.

381Ibid.