Материал: disser_arhipov

256

говорить о согласии с правилами игры. Но мы говорим о том, что ситуация

разрешается посредством применения принципа согласия как раз потому, что имплицитно подразумеваем возможность применения такого принципа, а также подразумевая, что в первом случае согласие не «исправит» ситуацию.

Аналогично, Дж. Фэйрфилд далее приводит пример со взломом аккаунта игрока B, отмечая, что хакерство находится «вне игры». Но для того, чтобы сделать такое утверждение, нам все же необходимо понять, где находится грань, отделяющая отношения «вне игры» от отношений «в игре».

Второй критический аргумент приводит к аналогичным выводам, но отталкивается от реального права. Известно, что согласие сторон в США может использоваться как легитимирующий фактор чаще, чем в других странах. Но как быть, собственно, с другими юрисдикциями, где согласие жертвы не всегда может выступать легитимирующим (и легализующим) определение действия обстоятельством? Очевидно, например, вопрос об уголовной ответственности лица, совершающего в сети экстремистские высказывания в отношении конкретного пользователя, не будет разрешаться в России так, что факт согласия слушателя будет приниматься во внимание.413 Напрашивается контраргумент: даже если «теория согласия» в узком смысле слова не применима во многих юрисдикциях, отличных от США, почему бы не реконструировать всю юридическую концепцию магического круга, опираясь на обобщения и фикции высокого уровня? Например, исходя из того, что многонациональный народ, выступая в качестве суверена, заранее определил свое согласие или несогласие посредством законодательства? Проблема в том, что такой подход все равно будет принципиально ограничен – он не избавит нас от случаев потенциального или мнимого абсурдного толкования права, поскольку

413 Если только не считать, – поскольку в такого рода делах затрагивается публичный интерес, – что «слушателем» является государство, а факт согласия (или несогласия) выражается в законодательстве. Впрочем, ничто не исключает и построение такой модели, однако она находится уже за рамками непосредственного предмета настоящего исследования. См. далее по тексту.

257

даже при таком подходе мы останемся наедине с по-прежнему многозначными правовыми текстами, по-прежнему содержащими многозначные понятия. Нам не поможет аргумент о согласии в случае, если право (как полагаем, по ошибке) будет применяться к игроку, «экстремистские» высказывания которого, допустим, об игровой расе орков послужат основанием для уголовной ответственности в соответствии со ст. 282 УК РФ.

Однако при этом у концепции Дж. Фэйрфилда, разумеется, есть и существенное достоинство – «социальный контракт» (в терминологии Я. Стенроса), который частично пересекается с юридическим договором по поводу игры, может использоваться в качестве эксплицитного способа создания или исключения социально-валютной ценности внешнего референта ценности

(подробнее об этих концепциях – в § 6 Главы 2 и Главе 3 настоящего исследования).

Третий подход – «топологический» или «предметный» (есть нюансы и различия в этих двух вариациях). Существенное отличие такого подхода от двух предыдущих – он отвлечен от индивидуальных случаев коммуникации между субъектами, и объясняется интерсубъективной коммуникацией. Как мы отметили ранее, Я. Стенрос расширяет физику магического круга от конкретного места («топоса») до временного промежутка (пример с «Днем дурака») или даже конкретного объекта (пример с игровой продукцией). Полагаем обоснованным отделить первый случай от двух последних и, собственно, сформулировать две вариации подхода – «топологический», предполагающий акцент на месте как понятии из области, скорее физической или, условно говоря, психофизической (т.е. как реальное место переживается и осмысливается субъектами социальной коммуникации) реальности, и «предметный», предполагающий акцент на предмете общественных отношений. Распространять метафору места на определенный день, говоря, что это своего рода «место во времени» нам кажется несколько избыточным,

258

тем более, что такой случай принципиально не отличается от случая с игровой продукцией. И одно, и другое вполне вписываются в представления о предмете общественных отношений. При этом топологический подход представляется наименее убедительным по тем же причинам, по которым он критиковался ранее М. Консалво в рамках игровых исследований. Обратимся сначала к этой критике.

Притом, что методологический потенциал концепции магического круга как таковой представляется весьма перспективным, попытки ее развития и применения в узкой области многопользовательских компьютерных игр дали несколько оснований для ее критики, и это касается, в основном, топологической интерпретации. Отметим, что, на наш взгляд, известные на данный момент возражения против рассматриваемой концепции не лишают ее принципиальной ценности, пусть даже критика выглядит убедительно и в целом с ней можно согласиться. Дело в том, что концепция магического круга действительно не может рассматриваться как частная концепция в рамках игровых исследований, однако ее критики разрабатывают контраргументы к ней именно в таком ракурсе рассмотрения. Кроме того, критика концепции магического круга в основном осуществляется в рамках культурологических и игровых исследований, принципиально важно то, что у них другой предмет изучения, отличающийся от предмета юридической науки. Рассмотрим работу одного из наиболее популярных на западе исследователей и критиков магического круга Миа Консалво «Нет никакого магического круга»

(“There is No Magic Circle”), опубликованную в 2009 году.414

Автор начинает рассмотрение проблемы магического круга с примера ситуации в игровом мире многопользовательской ролевой онлайн-игр Final Fantasy XI Online, в которой игроки гневно осуждают поведение одного из своих «коллег». Причиной для негодования остальных игроков послужило то, что субъект критики

414См.: Consalvo M. There is No Magic Circle [Electronic resource] // Games and Culture. – 2009. – Vol. 4, Issue 4. PP. 408–417. – URL: http://journals.sagepub.com/doi/10.1177/1555412009343575 (accessed: 02.07.2018).

259

был замечен в торговле виртуальным золотом за реальные деньги, что не соответствовало принципам игры, но при этом нарушитель не получил достаточного наказания.415 По мнению автора, жульничество или, на интернет-сленге, собственно «читинг» (от англ. “cheating”)416 представляет собой удачный ракурс рассмотрения проблемы магического круга, позволяющий понять ограниченность концепции.

В качестве отправной точки для критики М. Консалво берет представление Й. Хейзинги из 1930-х гг., исходя из представления о

«…магическом круге для игры, который формирует пространство и отделяет его от обычной жизни. Внутри магического круга применяются другие правила, и это – пространство, в котором мы можем испытывать вещи, которые обычно не санкционированы или недопустимы в обычном пространстве жизни».417

Методологическая ценность анализа именно недобросовестных действий игроков по отношению к поддержанию целостности игрового процесса, по мнению М. Консалво, проистекает из того, что нечестные игроки, в действительности, отличаются от настоящих «шпильбрехеров»418 в терминологии Й. Хейзинги.

«…Шпильбрехер… отрицает правила полностью (например, сметая на землю шахматные фигуры) и таким образом разрушает магический круг. Нечестный игрок, в свою очередь, стремиться заставить вас думать, что вы оба играете в одну и ту же

игру, но на самом деле это не так. Шпильбрехер просто стремится разрушить опыт игры».419

415Ibid. PP. 408–409.

416Прослеживается явная методологическая параллель с подходом Л. Фуллера о необходимости изучения патологии в праве и М. Клатта о том, что, если употребление слов в нормативном контексте может быть системным, то это подразумевает возможность использовать их семантически неправильно.

417Ibid. P. 409.

418В оригинальном тексте М. Консалво используется термин “spoilsport” (букв. англ. «тот, кто портит удовольствие другим»). Считаем правильным в данном контексте, предполагающем адаптированный перевод, использовать термин, который употреблял Й. Хейзинга, который, как нам кажется, более соответствует традициям транслитерации на русский язык, – «шпильбрехер», букв. «ломающий игру» (нем.).

419Ibid.

260

Со своей стороны, отметим, что разница между этими двумя подходами логически может быть совсем не очевидна, поскольку нечестный игрок не может не нарушать игровой процесс хотя бы своими собственными действиями, однако посмотрим, какой подход автор предлагает далее.

Совершенно справедливо М. Консалво отмечает, что

«…[такая] концептуализация магического круга была развита в 1930-х гг., задолго до появления цифровых игр (выделено мною – В.А.), теоретиком, имеющим определенные взгляды на то, что составляет, а что не составляет процесс игры»,420

и предлагает внимательно и глубже изучить феномен нечестной игры в современных играх. При этом автор также заостряет внимание на то, что в игровых исследованиях концепция нечестной игры должна быть изучена в контексте концепции обособленного игрового пространства. Однако и здесь времена поменялись.

«Когда Хейзинга (1950) писал о магическом круге, наше ощущение пространства и места радикально отличалось от сегодняшнего. Если предлагать рассматривать место, “обособленное” от каждодневной жизни, такое место может быть легко представлено

как географическое место – игровая площадка, боксерский ринг, разметка для игры в классики».421

М. Консалво подчеркивает, что «конечно, Хейзинга (1950) также мог иметь в виду ментальные пространства в дополнение к географическим. Концепция лиминальных422 пространств Тернера (1969), подразумевающая нестрогие [англ. “interstitial”] границы между священным и профанным, также предполагает пространства, «отделенные» от каждодневности – они представляют собой изменения в сознании или отношении, которые происходят, когда мы находимся в

420Ibid.

421Ibid.

422Англ. “liminal” – пороговый.