Материал: Аблеев С.Р. Философия науки. Вводный курс
116
представляет, каким образом связаны математические абстракции и реальная действительность.
Так, известный английский математик и физик-теоретик Роджер Пенроуз полагает, что в квантовой теории «материальные частицы есть не что иное, как информационные “волны”»1. Что это может означать? Какая вообще может быть связь между информационной «волной» и материальным объектом? Эта проблема имеет исключительно математический характер или за ней стоит реальная физическая закономерность? Вполне очевидно, что подобные утверждения могут иметь самые разные объяснения и интерпретации. Именно отсюда возникает проблема научной интерпретации результата формализованного исследования. Получив некий абстрактный результат предельно отвлеченного изучения некоторой проблемы, ученый, в конечном счете, должен понять, что же он означает в действительности.
Однако даже такого мощного орудия, как математика, все же недостаточно для научного описания природного мира. Наука нуждается в специальных понятиях, поскольку то, с чем она сталкивается, порой невозможно выразить простыми и ясными понятиями обыденного человеческого языка. В результате появляются простые или сложные научные неологизмы, которые во многих случаях фактически представляют собой очевидные или скрытые метафоры.
В качестве примера можно обратить внимание на уже привычные понятия физической науки: поле тяготения, электри-
ческий ток, электронные облака, квантовые струны, «изюм
1 Пенроуз Р. Тени разума: в поисках науки о сознании. М.-Ижевск, 2005. С. 37.
117
впудинге» (название одной из моделей атома), странные квар-
ки, очарованные кварки, синие и красные кварки, темная мате-
рия, частица Бога (бозон Хиггса) и т. д. Все эти и многие другие понятия являются не более чем научными метафорами или неологическими символизмами. Их физический смысл предельно условен и конвенционален, т. е. имеет договорную основу. В своем буквальном (позитивистском) понимании они либо совершенно бессмысленны, либо вводят человека в глубокие заблуждения.
Вчастности, кварки не имеют и не могут иметь никакой действительной цветовой окраски, так как представляют собой не маленькие цветные шарики, а нечто вроде устойчивых квантовых колебаний физического вакуума. Само понятие «кварк»
вбуквальном понимании не несет никакой смысловой нагрузки: оно было заимствовано не лишенным юмора американским физиком Мюрреем Гелл-Маном из романа Джеймса Джойса1.
Физики до сих пор активно используют старое греческое слово «атом». Буквально оно означает «неделимый». Античные натурфилософы Левкипп и Демокрит ввели это понятие для обозначения мельчайших неделимых частиц, из которых, по их убеждению, состоит весь природный мир. До конца XIX в. все научное сообщество думало примерно так же: атомы есть изначальные, вечные и неделимые кирпичики мироздания. Но оказалось, что на самом деле атом (или то, что называли атомом) имеет очень сложную структуру и является продуктом квантовой эволюции микрочастиц.
1 Подразумевается непереводимая игра слов «Three quarks for Muster Mark!» из романа Дж. Джойса «Finnegans Wake» (1939).
118
В таком случае, когда современный физик говорит «атом», он подразумевает нечто противоположное изначальному и буквальному смыслу этого понятия, а именно микрочастицу, которая делится на составные части (протоны, нейтроны, электроны). Получается весьма странная ситуация. Это равносильно тому, что вы вслух говорите «белый», а имеете в виду «черный», но коллеги вас понимают так, как надо – ровно наоборот. Вот так порой выглядит «строгий» и «безупречный» язык современной науки.
Таким образом, выясняется, что не только общее философское, но и частное научное описание действительности невозможно без высокого символизма, абстрактности и метафоричности научного дискурса. Фундаментальные свойства природной реальности не поддаются простому и понятному вербальному описанию, так как выходят за рамки человеческого экзистенциального опыта и человеческого языка. Эта проблема была зафиксирована, в частности, еще представителями средневековых буддийских философских школ направления Махаяны. Именно они первыми сформулировали идею о невозможности истинного описания реальности средствами человеческого языка, которые являются произвольным ярлыками. Возникает забавная ситуация: человек в своем познании сначала навешивает на реальность ярлыки, а потом внимательно изучает их, принимая за истинную природную реальность1.
Теперь эту непростую проблему начинают понимать и некоторые представители естествознания. Если мы предполагаем некую цельность природного бытия, отмечал автор голодинамической гипотезы Вселенной американский физик Дэвид Бом,
1 Торчинов Е. А. Введение в буддизм. СПб., 2005. С. 126.
119
то разделение реальности на части и последующее присвоение этим частям имен или названий всегда произвольно и условно1.
В этом контексте уместно снова вспомнить античного философа Зенона, который одним из первых в своих апориях показал противоречия между явлениями действительности и их логическим описанием. Оказалось, что, например, движение невозможно логически объяснить ни как непрерывное, ни как прерывистое. И в том, и в другом случае возникали неразрешимые логические противоречия. Ответом человеческой мысли на эти противоречия явилось последующее формирование диалектики, которая, однако, лишь немного смягчает проблему, а не снимает ее совсем.
Проблема научного языка вновь обострилась в ХХ столетии, когда физика вышла на глубинные уровни строения материи. Выдающийся теоретик, один из отцов квантовой механики Вернер Гейзенберг первым откровенно заявил о том, что невозмож-
но говорить о структуре атомов на обычном языке2. Однако проблема оказалась еще сложнее, чем он предполагал. Строгий терминологический подход затруднял изучение микромира и требовал применения нестандартных дискурсивных приемов.
Традиционный подход к решению проблемы научного языка опирался на идеалы строгой научной терминологии и освобождение ее от всех метафизических туманных понятий, логически и эмпирически необоснованного знания. Эта позиция, как известно, восходит к позитивистам XIX в. и в ХХ в. активно развивалась в рамках западной аналитической философии3.
1Талбот М. Голографическая Вселенная: Новая теория реальности. М., 2008. С. 68.
2Гейзенберг В. Физика и философия: Часть и целое. М., 1989.
3Аблеев С. Р. Постпозитивизм как реформа философии; Постпозитивизм и философия науки // История мировой философии.
120
Другая позиция предполагала определенную свободу научного дискурса от препятствующих барьеров застывшего рацио- нально-понятийного языка. Она начала оформляться в работах представителей восточной метафизики и западного психоанализа. Символом первого подхода явился строгий научный термин. Символом второго подхода стала свободная семантическая метафора. Таким образом, метафора, занимавшая центральное место в религиозных и метафизических текстах, все активнее стала вторгаться в сферу научного знания. Одним из первых явное недоверие строгой научной терминологии выразил австрийский психоаналитик Карл Юнг1. Существует немало проблем, которые невозможно анализировать строгими научными методами и средствами. Например, одной из них является проблема сознания. Оно до сих пор не поддается традиционному рациональному определению. Следовательно, научная мысль должна уходить от формальных определений и описывать сознание с помощью образных картин и метафор. Этот подход уже в XIX столетии порождает феноменологическую методоло-
гию исследования сознания как крайнюю разновидность эмпиризма (Ф. Брентано2, Э. Гуссерль3).
Подобная дискурсивная методология может оказаться эффективной не только в психологических контекстах изучения сознания, которые предполагал Юнг. Даже физические подходы к исследованию сознания невозможны в пределах строго понятийного дискурса и неизбежно порождают в процессе опи-
1Юнг К. Г. Архетип и символ. М., 1991; Юнг К. Г. Феномен духа в искусстве и науке / Собр. соч. Т. 15. М., 1992.
2Брентано Ф. Избранные работы. М., 1996.
3Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология // Вопросы философии. – 1992. – № 7. – С. 136–176; Прист С. Теории сознания. М., 2000. С. 230–232.