В Талдыкоргане проживает различные наций. Например: казах Бв, уйгур Бв, татар Бв, кореец Бв, русские РЬ, узбеки РЬ, украинцы РЬ, немцы РЬ
и другие Ср. здесь также фрагмент пушкинского стихотворения «Памятник» -- давно устаревший, но для носителей зафиксированный как клише: ...всяк сущий в ней язык... и финн, и ныне дикий тунгус, и друг степей калмык. С точки зрения сегодняшней нормы должно было бы быть что-то вроде: все народы: и финны, и дикие тунгусы.., то есть формы РЬ, а не Бв. Отсюда следует, что эта норма не только варьирует в современном языке в зависимости от контекста, но еще и меняется почти на наших глазах..
(Заметим еще раз, что в казахском в подобных контекстах используются формы без показателя множественности -лар, ср. пример из (Бейсенбаева 1994: 67):
Бул мекемеде цазац, орыс, татар, уйгыр, украин жумыс гстейди -- `В этом учреждении работают казахи, русские, татары, уйгуры, украинцы.')
Однако есть случаи, когда такая вариативность хорошо укладывается в уже описанные семантические правила в духе работы Анны Вежбицкой (^егеЫека 1988), ср. прежде всего (Ляшевская 2004а, 2004б). Показательны в этом плане названия блюд. Ср. (17):
Она для меня всегда хранила всякие сладости, курты.
Этот пример показывает, как билингв решает проблему числового оформления слова курт В казахском языке имеется несколько омонимов цурт, различающихся между собой в том числе числовым поведением (Жануза^ов 2008: 546--547)., «чужого» для русского языка. Курт -- это национальная казахская еда, ср.: «крутъ, м. иногда куртъ, у башкиръ, калмыковъ, киргизовъ, ноганцевъ и казаковъ: круто соленый, сухой сыръ, б.ч. овечш, въ стопочкахъ; его скребутъ въ похлебки» (Даль 1979: 204). Соответственно, в русский оно заимствовано, а в казахском относится к разряду SG tantum. Специалисты по русскому числу считают, что в русской системе это слово должно вести себя подобно мармеладу, зефиру, печенью и т.д, то есть как «класс совокупностей, состоящих из изделий среднего размера» (Ляшевская 20046: 102), которые оформляются единственным числом, ср. следующий пример:
Девушки в национальных костюмах преподнесли гостям на подносах курт в красивых упаковках. Народная молва, притча о курте разошлась по всей степи. [Память во имя будущего // «Родина», 2010]
Однако в примере (17) билингв «сочиняет» форму множественного, которая чужда обоим языкам. Ясно, что в этом случае он выбирает числовой маркер, имея в виду другую аналогию -- с множеством «оформленных», то есть разнородных мелких объектов, завернутых, как конфеты, имеющих начинку, как вафли, и под., ср. (Ляшевская 2004б: 103). Для них в русском естественно множественное число, ср. сладости, конфеты, вафли.
Обратные примеры того же рода дают (19--21). Ср.:
У них с дедушкой есть скоты.
Сестренки и братишки играли с посудами и набирали воду с арыка, и ушли в другую сторону дома.
Мы недавно сделали ремонт в доме, все обновили, и мебели новые купили и обои поменяли.
Формально это трансфер из казахского: в казахском языке собирательные существительные могут приобретать формы множественного числа. По мнению известных специалистов по казахскому, множественное число в этом случае маркирует неоднородность обозначаемой совокупности предметов, наличие разновидностей, имеющих очевидные внешние различия (Балакаев, ^ордабаев, Хасенова, Ыскаков 1967: 52; Жанпетсов 2002: 454; Гузев, Насилов 1975: 108) и др.: мал `скот' -- малдар `животные', ж^аз `мебель' -- ж^аздар `предметы мебели', тагам `еда, пища' -- тагамдар `блюда'. Таким образом, нельзя исключить, что в (19--21) формой множественного числа казахи-билингвы подчеркивают именно гетерогенность обозначаемых совокупностей.
Заметим, однако, что очень похожее правило, только для русского языка, мы упоминали только что, противопоставляя мармелад SG и конфеты PL: однородный объект VS. разнородные отдельные (то есть имеющие внешние различия) мелкие объекты. Однако область действия этого правила разная в наших двух языках: в русском ни мебель, ни посуда не «считаются» разнородными, и это создает своего рода область семантического варьирования (одна и та же совокупность может быть признана однородной и нет) и дополнительные трудности для билингва. Заметим, что и Анна Вежбицкая называет понятия типа `мебель', `одежда', `посуда' «размытыми», но все-таки относит соответствующие им существительные к «разнородным совокупностям объектов» (Вежбицкая 2011: 101).
А теперь обратим внимание на пример (22). Он показывает, что идея разнородности как семантическая подоплека для выбора формы числа действительна и за пределами привычных множеств еды, посуды или мебели и обращает внимание на прежде незаметное. Другими словами, это тот случай, когда корпусные «ошибки» позволяют вносить какие-то уточнения в систему правил распределения числа.
На всех праздниках и свадьбах она любила петь частушку Бв.
Неестественный в этом контексте для русского выбор формы единственного числа частушку -- в русской речи казахского студента является явным трансфером из казахского, ср. каз.: елец (Бв) айту -- `петь песню'. Этот тип трансфера похож на первые примеры в начале этого раздела статьи (11--12) и связан с нере- ферентностью ситуации. Так же, как в (11--12), по-русски здесь лучше всего было бы опустить объект -- она любила петь на свадьбах, а если все-таки его нужно выразить, число будет множественным: любила петь песни, романсы, арии из опер, частушки и др. Обобщая, можно опять апеллировать к идее разнородности объектов, хотя уже несколько более абстрактных, чем мы до сих пор обсуждали.
Между тем, если чуть-чуть изменить описываемую ситуацию и представить себе ту же героиню, которая любила не петь, а танцевать, числовое распределение в соответствующем примере было бы уже совсем другим: языковой число билингв грамматика
(22') На свадьбах она любила танцевать вальс /польку /гопака /полонез... Бв.
Изменение формы существительного на множественное число в этом контексте категорически невозможно: *любила танцевать вальсы / польки... -- хотя разумеется, точно так же, как в (22), речь не идет об одной-единственной частушке или единственном романсе, который составлял ее репертуар, так и здесь, она танцевала под музыку разных вальсов и полек (то есть множество их было разнородно).
Узус билингва позволил нам уточнить формальную сторону небольшого фрагмента правила, касающегося форм русского числа. Осталось понять его природу. Представляется, что меньшая гомогенность ситуации пения, отраженная в маркировании множественным числом, может быть связана с сопутствующим музыке текстом: текст придает на слух индивидуальность каждой песне, точно так же, как обертка -- конфетам. Танцы с примерно одними фигурами визуально различать гораздо сложнее, их различает тип музыки, так что каждый вид танца представляется как единая ситуация.
Наш последний пример, касающийся нереферентных контекстов и вариативности русского числа, кажется совершенно прозрачным. Он представляет собой фрагмент рассказа об очень строгой и грозной бабушке, которая имела смешную и милую особенность: она боялась кошек -- это та самая формулировка, с помощью которой следовало бы выразить эту мысль по-русски, употребив, как мы и ожидаем, множественное число. А по-казахски в такой ситуации, как мы много раз говорили, естественно, наоборот, единственное. Рассказчик-билингв следует казахской модели -- это типичный трансфер:
В молодости она была очень строгой свекровью. <...> Самое интересное то, что бабушка очень боится кошки и мы все ее дети, внуки, провнуки все, все, все боимся кошки.
Конструкции с глаголом бояться многажды описаны в современной русской лексикологической традиции (ср., прежде всего (Зализняк 1983; Зализняк 2006), а также (Апресян 1995). В отношении форм числа существительных Анна А. Зализняк (Зализняк 2006: 84) отмечает, что они могут быть связаны с денотативным статусом и служить критерием для разграничения значений бояться1 (конкретный существующий объект, возможно единственное число) и бояться2 (нереферентный объект, множественное число). Однако причиной страха может быть не только физический объект -- существующий или нет (в нашем случае кошка), но и событие или ситуация, причем «с точки зрения способности обозначать событие в контексте бояться противопоставление предметных и непредметных имен, а также других семантических классов существительных не играет определяющей роли» (там же: 83). Это замечание совершенно верно, однако с точки зрения числового маркирования противопоставление по предметности--непред- метности как раз важно. Действительно, если для предметных имен важна презумпция существования (существующая и несуществующая кошка в отношении числа маркируются по-разному), то для имен ситуаций, таких как обман или встреча, в контексте глагола бояться она нерелевантна: поскольку нельзя бояться уже случившегося события, а можно только того, которое случится в будущем, оно всегда нереферентно. При этом число для соответствующего непредметного имени возможно и единственное, и множественное: боялся обмана БО (родовое, генерическое употребление, ср.: боялся обмана, а не ограбления) / боялся обманов РЬ (множественное событие). Получается, что в контексте бояться предметное имя семантически дефектно в отношении числа: кажется, что в русском нет опции выразить страх перед обобщенным котом, что-то вроде: *он почему-то больше боялся кошки, а не льва. Средство выразить этот смысл (БО) уже «занято» под референтные объекты.
На самом деле это не совсем так. В русском тоже можно найти употребления такого рода -- просто чтобы стать грамматически правильными, такие предложения с бояться должны быть устроены более сложно: с помощью дополнительного контекста, эксплицитно указывающего некоторое свойство данного предмета «переводить» референтное предметное имя в нереферентное имя свойства. Ср., например:
(24) Я не боюсь собаки в квартире.
Это предложение омонимично: в первом значении оно имеет в виду конкретного страшного зверя, запертого в квартире, а во втором -- генерическое понимание, полностью аналогичное боялся обмана -- которого нам так не хватало для контекста с кошкой. Говорящий не боится домашней собаки как вида, дворовая собака, возможно, его пугает еще меньше.
Принимая такой анализ, мы признаем и в этой зоне некоторую неустойчивость внутри самого русского языка. С одной стороны, такая неустойчивость говорит о неоднозначности языковой стратегии русского в отношении числового маркирования референтности--нереферентности, а с другой, не исключено, что она может в каких-то случаях даже оказывать влияние на лингвистическое поведение билингвов, которые все-таки достаточно хорошо владеют этим языком.
Согласование по числу
В этом небольшом разделе мы коснемся интерференции русского и казахского в такой зоне числового маркирования, которая кажется областью чисто синтаксического расхождения между ними: это глагольное согласование по числу. Как мы помним (см. раздел 1), в казахском языке нет согласования по числу между субъектом и предикатом, выраженным глаголом 3-го лица, поэтому здесь тоже естественно ожидать от двуязычных носителей потока системных «ошибок». Такие случаи в анализируемых текстах действительно встречаются часто, причем представлены все варианты отклонений: и единственное число глагола при подлежащем со значением множества (25), и множественное число глагола -- при единичном субъекте (26), и смешение разных форм при сочинении: как правило, сначала идет грамматически правильная, а затем «ошибочная» (27--28):
Интересные рассказы, все жизненные истории (РЬ) воспитывает (Бв) нас.
Она всегда говорит , что работа (Бв) не делятся (РЬ) работу мальчика или девочки.
Я никогда не видела бабушку злой, она Бв всегда улыбается (Бв), балуют (РЬ) нас.
<...> два разних противоположных людей в жизни встретились (РЬ) и еще живут (РЬ) вместе, воспитавает (Бв) общих детей.
Однако согласование в русском языке также не всегда следует единой стратегии, см. (Граудина, Ицкович, Катлинская 1976; Русакова 2013) и мн. др. В ситуациях нетривиального выбора числовой формы предиката сугубо синтаксическая задача согласования может превратиться в семантическую, а значит слишком сложную для нестандартного носителя языка: ведь для него выбор, не ограниченный формальными поверхностными правилами, всегда выглядит как свободное варьирование. Мы приведем здесь пример такого рода, подсказанный нашим корпусом. Однако, видимо, таких случаев в русском больше, и они нуждаются в последовательной инвентаризации и полном описании -- как для сугубо практических, педагогических, целей, так для лингвистической теории.
Рассмотрим следующее предложение из сочинений про бабушку:
С тех пор у бабушки болят (РЬ) сердце и ноги.
Это конструкция со сложно устроенным, множественным, но «семантически распределенным» субъектом, который состоит из единичного предмета и множества (в данном случае пары).
Поверхностно она оформляется сочинением. В общем случае глагольное согласование в ней может идти как по единственному числу -- если единичный объект следует первым и оказывается выделенным для говорящего, либо по множественному -- если первым следует множество или если все распределенное множество-субъект воспринимается как единое, независимо от последовательности, в которой перечисляются его составляющие. Действительно, мы говорим и (30), и (31); ср. также (32--33):
Пришла (Бв) Маша (Бв) и дети = `пришла [Маша] и <пришли> дети'
Пришли (РЬ) Маша и дети = `пришли [Маша и дети]'
а. Жил (Бв) дядя (Бв) и две его жены.
Ь. Жили (РЬ) дядя (Бв) и две его жены.
а. Пропала (Бв) собака (Бв) и кошки.
Ь. Пропали (РЬ) собака (Бв) и кошки.
Однако в болевой конструкции типа (29) доминирующим неожиданно оказывается согласование по единственному, а не множественному числу, как если бы части тела человека в отношении боли не могли бы «складываться» в единое множество: каждая из них болит по-своему, сердце одним образом, а ноги -- другим. Ср. (34) и (35): ни в том, ни в другом случае множество не воспринимается как гомогенное, в отличие от (31) и (32--33Ь):
Болит (Бв) сердце (Бв) и ноги (РЬ) = `болит [сердце] и <болят> [ноги]',
Болят (РЬ) ноги (РЬ) и сердце (Бв) = `болят [ноги] и <болит> [сердце]'
Такая асимметрия в согласовании по числу наблюдается и за пределами названий частей тела. Судя по предварительному анализу НКРЯ, прежде всего она касается бытийных контекстов с разнородными сущностями, причем как собственно с глаголом быть, так и с его квазисинонимами, ср. (36--37), а также фрагменты примеров НКРЯ с другими предикатами бытийной семантики (38):
У «благодетельного барина» была (Бв) [*были] барыня (Бв) и дети (РЬ). [П.П. Бажов. Очерки. Уральские были (1923--1924)]
В день открытия выставки у меня был (Бв) [*были] спектакль (Бв) и репетиции (РЬ). [В.В. Полонская. Последний год (1938)]
жил [77жили] Христос и апостолы; хранилось [*хранились] добро и деньги; показалась [*показались] полиция и солдаты; состоялась [*состоялись] елка и танцы; сзади <...> осталась [*остались] улица и преследователи; почувствовалось [*почувствовались] волнение и слезы; пошло [*пошли] шушуканье и переговоры; сохранялась [*сохранились] ризница и книги и под.