Каждого из этих обстоятельств достаточно, чтобы стать влиятельным источником изменения стандартной русской нормы в тексте, написанном казахским билингвом. Другими словами, механизмы калькирования, ответственные за «имитацию» казахской конструкции в русской речи (Wasserscheidt 2016: 82), должны работать прежде всего здесь. В следующих трех разделах мы последовательно проследим, насколько слаженно они работают и почему дают сбой.
Нейтральность немаркированной формы (sg) по отношению к числу: прямой трансфер
Следуя логике предыдущего раздела, можно было бы ожидать, что в корпусе будут примеры прямого трансфера, во-первых, в количественных группах -- именных конструкциях с числительными типа тридцать восемь попугаев и, во-вторых, среди употреблений имен парных предметов и названий частей тела. Мы добавим к упомянутым еще один, третий, пункт: клише, в которых сохраняется числовое маркирование родного языка, и рассмотрим их последовательно.
Первый случай как будто бы иллюстрируют корпусные примеры (1--3):
Она родила и выростила 8 ребенок.
В семье дедушки шесть мальчика и одна девушка, самая младшая.
Надо учитовать тот факт что кроме меня в семье 5 ребенка.
Все они грамматически неправильны -- но неоднородны. Действительно, (1) и в самом деле является точной копией единственно возможной в казахском языке модели NUM + NOM SG (сеггз бала `восемь детей', букв.: `восемь ребенок') -- в русском число должно быть множественным, а сама форма существительного -- супплетивной: 8 ребенков ^ 8 детей. Иной интерпретации, кроме как прямое заимствование из казахского, тут, видимо, быть не может. Другие два примера (2--3) устроены несколько иначе. В них реализована попытка билингва использовать специальную русскую генитивную конструкцию c существительным в единственном числе -- конструкцию «малого количества», ср. четыре мальчика (GEN SG). «Ошибка» билингва в том, что она используется расширительно. В стандартном русском она применима только к трем контекстам: с числительными два, три и четыре, а билингв по этому образцу строит сочетания с числительными пять и шесть. И хотя число существительного здесь единственное, как в казахском, мы не можем говорить здесь о прямом трансфере из казахского. Скорее, здесь прослеживается влияние другого, смежного фрагмента самой русской системы.
Вторая ожидаемая зона калькирования -- парные части тела. Действительно, в русских текстах казахских студентов они часто кодируются единственным числом, как в казахском, тогда как грамматически правильной русской формой было бы множественное. Ср. характерный пример (4):
Самое важное -- это умение работать рукой.
Ец мацызды-сы цол-мен жумыс гсте-й бгл-у.
Самый важный-3.POSS рука-COM работа делать-CVB уметь-INF.
`Самое важное -- уметь работать руками.', букв.: `Самое важное -- рукой работу делая уметь.'
Другой похожий пример:
Слова матери эхом долетали до моего уха...
Ана-м-ныц свз-дер-г цулаг-ым-а жацгыръщ-пен жет-гп жат-ты.
Мать-1 SG.POSS-GEN слово-PLG.POSS ухо-^G.POSS-DAT эхо-COM дости- гать-CVB AUX-PST(3)
`Матери слова до моего уха эхом достигали.'
В данном случае сомнений в том, что тут некоторое отклонение от обычного узуса, не возникает -- все примеры НКРЯ на соответствующий запрос (с глаголом долетать и существительным ухо) выдаются с множественным числом, как в (6):
Он и сам чуть ли не повергался то ли в смятение, то ли в сомнения всякий раз, когда случайно этот хохоток долетал до ушей. [Василий Аксенов. Таинственная страсть (2007)]
Однако «казахская» модель обозначения парных органов единственным числом не чужда и русскому, ср. хотя бы конструкции уровня типа: засучить рукава по локоть (БО).
Исследователи русского числа предлагали в связи с этим рассматривать русские парные части тела как единый сложный объект и его части (ср. Арбатский 1954; Ляшевская 2004а). Это решение полностью соответствует духу семантических интерпретаций сочетаемости с граммемами числа в зоне овощей-фруктов, предложенных в свое время Анной Вежбицкой. По-видимому, именно это семантическое представление о парных объектах как единых сложных лежит в основе стратегии, доминантной для казахского. В русском оно же объясняет такие (преимущественно фразеологизованные) примеры с БО, как: радовать глаз (БО), держать ухо востро, набить руку, подвернуться под руку, в ус не дуть и т.д.
Конечно, сочетания типа *радовать глаза (РЬ) или *набить руки (РЬ) в русском невозможны, но в целом внутри этой фразеологизованной зоны стабильности нет: в некоторых сочетаниях такого рода уже распространена вариативность Эти контексты требуют подробного исторического комментария. Действительно, их фразеологизованность говорит о том, что они отражают какой-то иной, более старый слой русской системы, когда парность продуктивно выражалась единственным числом. Однако ведь когда-то в русском имелось еще и двойственное число - ровно для этой цели. Поэтому последовательность изменений, которые происходили в этой лексической зоне, нуждается в строгой документации., когда в одном контексте возможна и форма единственного, и форма множественного числа.
Ср. (7) как функционально тождественные примеры (изменение мимики как выражение эмоции -- в частности, удивления) с поднял бровь / брови из одного и того же произведения одного и того же автора:
-- То есть?-- поднял брови Улл. -- Ну, выходить из туловища в тонком теле. [Виктор Пелевин. Бэтман Аполло (2013)]
Аполло поднял бровь.
-- Тебе все еще непонятно? [Виктор Пелевин. Бэтман Аполло (2013)]
В нашем корпусе встретилось только единственное число, пример (8).
...онаулавливает мое настроение с одного поднятия брови.
Он полностью соответствует казахскому узусу:
(8') Ол меніц квціл-ім-ді цимылда-ган цас-ым-нан біл-е-ді.
Он я:Р088 настроение- 180.Р088-АСС двигать-Р8Т.РТСР бровь-8С.Р088-ЛБЬ знать-РЯ8-3
Он (здесь: она) мое настроение по поднятой брови знает.
Тем не менее, ввиду вариативности в самом русском, калькой такой пример считаться не может.
Наконец, третий класс примеров в этом разделе: фразеологизованные конструкции за пределами частей тела. Нам встретилось два нетривиальных примера -- со словом граница и со словом дверь. Первый содержит явное отклонение от нормы ввиду переинтерпретации за границей:
Есть люди которые живут за границами не понимая смысл слова дом но они когда нибудь узнают, как это -- плохо жить далеко от дома.
Природа такой переинтерпретации прекрасно описана в (Ляшевская 2004а: 178), где для объектов-линий (как край, линия или граница) вводится противопоставление точечной У8 широкой локализации. Точечная локализация охватывает небольшой фрагмент линии, доступный для наблюдения говорящего, и маркируется 80, ср.: за границей, на границе, по границе земельного участка, западная граница России. Широкая локализация представляет линию как множество отдельных отрезков и, соответственно, соотносится с РЬ: за границы / *границу дозволенного,?на границах, границы земельного участка /России и под. Как видим, в русском здесь происходят колебания в отношении числового маркирования -- по семантическим причинам. С точки зрения носителя казахского, которому эта семантика незаметна, это просто вариативность: ведь в казахском значение `граница' закреплено за шекара, а значение `заграница' -- за словом шетел, соответственно, `за границей' -- шетелде (Ь0С). Поэтому казахский билингв ведет себя здесь так, как если бы строгой нормы в русском просто не было. В данном случае такое его лингвистическое поведение высвечивает правила, которые уже описаны, например, в (Ляшевская 2004а) -- но бывает и иначе.
Рассмотрим следующий корпусный пример со словом дверь (10):
Моя учительница в школе нам всегда говорила что я всегда делаю так что проблемы в школе оставляю у двери школа, чтобы дома было уютно и хорошо.
Он отражает структуру посессивной конструкции казахского языка, в которой существительное ест `дверь' стоит в единственном числе: мектептщ есттц цасында `у / возле двери школы', тогда как в русском языке здесь естественно было бы использовать выражение у дверей школы, с множественным числом. При этом единственное число в родовом значении для дверь тоже используется, ср. хотя бы стоял под дверью. О.Н. Ляшевская (Ляшевская 2004а) связывает числовое варьирование такого рода с семантическим противопоставлением двери как проема / открытого пространства для входа и (результата метонимического переноса) двери как закрывающей его поверхности, ср. ручка двери У8. широкие двери или застрять в дверях. Однако для объяснения (10) этого недостаточно: оказывается, в русском языке тут действуют и другие предпочтения. Данные основного корпуса НКРЯ подтверждают предположение о преимущественном использовании формы множественного числа в этом сочетании: у двери школы не зафиксировано ни разу, однако при этом достаточно широко представлены примеры у двери кельи /магазина / лифта / класса / кабинки / кабинета / дома / квартиры / сарая / кафе и т.д.
Если искать семантический мотив в таком, на первый взгляд, непоследовательном распределении, нужно признать, что в нем отражается представление о прототипах разных видов зданий (помещений) и соответствующих им дверей. В частности, представление о прототипической школе, зафиксированное в русском языке, включает в себя образ распашных дверей.
Этот пример важен нам еще и с методической точки зрения: в той парадигме, которую задали работы Анны Вежбицкой, Игоря Александровича Мельчука, Анны Константиновны Поливановой и их последователей, контекстом числовой формы считается таксономический класс имени или его конкретный представитель. Следуя этой парадигме, мы говорим, что класс названий посуды или названий фруктов или имен веществ и проч. ведет себя так-то и так-то в отношении числа -- или что слово, например, со значением `репа' выступает как SG tantum, в отличие от другого представителя того же класса -- скажем, `огурец' -- которое имеет обе числовые формы, но склонно к PL. Однако из нашего примера видно, что для описания числового поведения может понадобиться более широкий контекст, включающий имя объекта-целого (как здание / помещение для дверь), в тех случаях, когда сам по себе объект не задает типовой ситуации использования (или, в терминологии Московской лексико-типологической группы, фрейма, см. [Рахилина, Резникова 2013]).
Подводя итоги сказанному в этом разделе, обратим внимание, что, несмотря на ситуацию конфликта казахской и русской систем в тех точках, которые мы выбрали здесь для разбора (а именно, семантической нагруженности русских форм и «семантической пустоты» и обязательности некоторого способа числового маркирования [в наших случаях, как правило, SG] соответствующих им казахских), мы не наблюдаем ожидаемого в этом случае прямого (и сплошного) трансфера в речи казахских билингвов. Наши корпусные примеры отклонений от стандартной нормы касаются тех случаев, в которых мы наблюдаем вариативность в русской системе.
В следующем разделе мы рассмотрим более сложную ситуацию, в которой казахский числовой показатель семантически нагружен, а русский к этой семантике часто индифферентен -- зато поддерживает иные семантические признаки и оппозиции.
Выбор числовых форм и референтность
Выбор форм единственного числа в нереферентном значении является регулярно повторяющимся явлением в русских текстах казахов-билингвов. Очевидно, что это прямое отражение конструкций родного языка, где, как мы уже говорили во Введении, форма без показателя множественности лишена количественного значения и во многих случаях выражает нереферентность именной группы. В русском языке, наоборот, отмечается «устойчивая связь между нерефе- рентностью и множественным числом» (Плунгян 2003: 288), поэтому, как правило, формы единственного числа в большинстве нереферентных контекстов кажутся в речи казахско-русских билингвов очевидным отступлением от правил стандартного русского языка. Ср.:
Побольше надо прочитать книгу Бв. [вместо: Больше надо читать <книг РЬ>]
И мы даже после урока Бв проводим время вместе. [вместо: После уроков РЬ].
Тем не менее, хорошо известно, что для русского это не общепринятое правило, действующее во всех без исключения контекстах: ведь в русском в определенных нереферентных контекстах допускается варьирование, ср. предложения типа (13--14):
Любите книгу Бв / книги РЬ [нереф] -- источник знаний.
или:
Француз Бв [нереф] всегда ответит комплиментом на комплимент. / Французы РЬ [нереф] всегда ответят комплиментом на комплимент.
Таким образом, для казахских билингвов область нереферентных контекстов -- это не только зона прямого трансфера, но и зона выбора в условиях вариативности нормы. Ср. пример (15), свидетельствующий о полной, если так можно сказать, «языковой растерянности» билингва перед проблемой выбора числового показателя в условиях языкового варьирования в русском и жесткой нормы в казахском: