Материал: Верификационный потенциал семантического эксперимента. Сулейманова О.А., Фомина М.А

Научный журнал «Современные лингвистические и методико-дидактические исследования»

мом. Во время своего пребывания в Берлине он влюбился в немецкую танцовщицу, что стало поводом для его первого поэтического произведения „Танцовщица“ (Maihime, 1890). Главный герой этой новеллы, Тоитаро (Toyotaro) – надежда своей семьи и страны, учится в Берлине. Однажды он встречает молодую танцовщицу по имени Элис (Elis). Он помогает ей в бедности и влюбляется в нее. Эти любовные отношения помешают ему сделать карьеру. Друг Тоитаро Аизава (Aizawa) волнуется за него и хочет его спасти. Он призывает его вместе с ним вернуться в Японию и прекратить любовные отношения с Элис. Тоитаро уезжает, Элис впадает в отчаяние и становится душевнобольной.

Мотив предательства возлюбленного можно найти и у Гёте в „Фаусте I“. Только в этом отношении схожи „Танцовщица“ Огаи и „Фауст“ Гете, однако Фауст стремится „к высшему бытию“ (V. 4685) и продолжает также и после смерти Гретхен. В первой и второй части „Фауста“ из-за происков Мефистофеля он постоянно терпит неудачу в своем стремлении к высшей цели. Во второй части, прежде всего, терпят крушение все его „современные“ предприятия/начинания: его попытка преодолеть финансовый застой из-за неконвертируемых бумажных денег священной Римской империи, создание экспериментального искусственного человека – гомункула, и проект получить новую страну для народа за счет осушения прибрежной полосы. Несмотря на его повторяющиеся неудачи, Фауст спасается в конечном итоге, потому что он в своих метаниях/ поисках не дает себя смутить. Человек должен отстаивать поставленные высокие цели. Это общеизвестный жизненный принцип Фауста.

История Огаи „Танцовщица“, напротив, заканчивается, в конечном счете, неудачей. Тоитаро уверен, что любовные отношения с Элис нарушили его карьерные планы. С помощью Аизавы, он возвращается обратно в Японию, где ему еще возможно добиться более высокого положения. Тем не менее, он больше не верит, что для достижения своих карьерных целей ему поможет самореализация Фауста, как пример. Единственное, что он считает истинным, является любовь к Элис, которая была разрушена, благодаря дружеской помощи Аизавы. Повесть заканчивается возгласом Тоитаро: „Ах, такого друга, как Аизава очень трудно победить. Тем не менее, во мне остается к нему чувство ненависти“. Эти слова свидетельствуют о том, что он не может верить ни карьере, ни любви, ни советам.

Уже при жизни Огаи называют „Гете в Японии“/(японским Гете)2. Он в течение длительного времени обучался в Германии и перевел на японский язык Гете „Гётц фон Берлихинген“ („Götz von Berlichingen“) и „Фауст“, а также Бильшовского и Куно Фишера „Гете“. Так же, как Гёте являлся поэтом, естествоиспытателем, политическим деятелем, художественным руководителем, актером и художником в различных областях, также работал и Огаи в различных областях как поэт, медик, военный, директор государственного музея, правительственный консультант. Но в отличие от Гете, он не чувствовал гордость из-за того, что обладал многими дарованиями. Он едва ли мог чувствовать, что чего-то достиг. Это душевное состояние Oгаи напоминает нам знаменитый монолог Фауста:

Я богословьем овладел, Над философией корпел, Юриспруденцию долбил

Имедицину изучил. Однако я при этом всем Был и остался дураком.

В магистрах, в докторах хожу

Иза нос десять лет вожу Учеников, как буквоед, Толкуя так и сяк предмет. Но знанья это дать не может,

2 Masajiro Kojima: Mori Ogai“. In: Gendai Nihon Bungaku Taikei“ (Gesammelte Werke der modernen japanischen

Literatur). Bd. 7. Tokyo, Chikuma 2000, S. 411.

112

Иэтот вывод мне сердце гложет, Хотя я разумнее многих хватов, Врачей, попов и адвокатов, Их точно всех попутал леший, Я ж и пред чертом не опешу, – Но и себе я знаю цену,

Не тешусь мыслию надменной, Что светоч я людского рода

Ивверен мир моему уходу…[прим. перев. – Б. Пастернак] (V.354-370)

Похожий монолог можно найти у Огаи в произведении «Промежуток»/ «Интервал»

(„Nakajikiri“ /Zwischenpause, 1917):

Все ближе и ближе надвигается старость… В которой свет надежды на будущее становится все слабее, и чаще оглядываешься

назад. В старости человек вступает в ретроспективный мир. Я изучал медицину и работал в этой сфере, но я не прославился в этой области.

Как поэт я достаточно признан. [...] Так как я, ученый, к сожалению, не смог найти единую картину природы/мира в философии, я искал опору в философии бессознательного Гартмана. [...] Но я не смог создать свою собственную философию. Историей я не хотел бы заниматься, но встречи с разными людьми и их жизненным опытом дали мне толчок для написания их биографии. [...] Мне, собственно, не хватает уверенности в себе, чтобы быть поэтом или художником. Конечно, я не был еще ни философом, ни историком. Я был как человек, который жил в поле и должен был обрабатывать пашню или как тот, кто жил у воды, и должен был ловить рыбу. Короче говоря, я был дилетанто3.

Кажется, как будто бы Огаи работал как обычный человек. В этот момент он похож

ина Гете и на Фауста. Но в то время как Фауст, который изучил все науки своего времени „с горячим усердием“, ищет жизненное воплощение не в науках, а в живой деятельности,

икоторый омолаживается с 80-летнего старика до 20-летнего юноши, он отрицает свою большую научную биографию, и хочет начать свою жизнь заново, Огаи в этом отношении был намного пассивнее и апатичнее.

Отличие Огаи от Фауста состоит в основном в разном понимании своего Я. В эссе „Заблуждение“/„Wahnvorstellung/ (1911, японское название: „Moso“) есть слова, которые можно понимать как исповедь Oгаи:

Поскольку мне с детства нравилась поэзия, после изучения иностранных языков, если у меня есть время, я читаю европейскую поэзию. В каждом из них (в произведении) написано, что самое глубочайшее мучение, когда теряешь свое Я. Для меня больше не является мучительным, что моего Я не существует. Если бы я был убит кинжалом, я почувствовал бы в этот момент физическую боль, и если бы мне пришлось умереть в болезни или из-за плохого приема лекарства, я хотел бы чувствовать в зависимости от различ-

ных ситуаций удушающую боль или судороги. Но может и вообще не быть никаких мучений из-за потери своего Я.4

Тем не менее, я задаюсь вопросом, смогу ли я равнодушно смотреть, как исчезает

моё Я. Если бы я потерял своё Я, пока оно еще существует до сих пор, не осознавая этого, то было бы очень жаль.5

ОГАИ не знал, что такое Я. Поэтому ли он его рассматривает как нечто глупое? Знает ли тот, кого Огаи считает глупым, что это свое Я. Огаи работал в Берлине вместе со своими коллегами у лауреата Нобелевской премии Р. Коха. Делал ли он это сознательно, т.к. они были немцами, как они понимали сами себя или кем был он сам? Пока он усердно посвящал себя своей работе, у него не было, без сомнения, времени думать о чем-то другом.

3Ogai-Zenshu (Sämtliche Werke von Ogai). Tokyo, Iwanami, 1951-54. Bd. XXVI, S. 543f.

4Ogai-Zenschu, Bd. VIII, S. 202.

5Ogai-Zenshu, Bd. VIII, S. 203.

113

Научный журнал «Современные лингвистические и методико-дидактические исследования»

Как позже будет отмечено, Огаи написал историческую повесть «Завещание Окицу Ягемона» (японское название „Okitsu Yagoemon no Isho“ (Das Testament von Okitsu Yagoemon, 1912), после кончины императора Мэйдзи он вскоре получил известие и о смерти генерала Ноги. После этого очень изменилась поэзия Огаи. Это было так, как будто другой человек возник из бывшего. Восприятие самого себя, таким образом, у Огаи меняется. Можно ли твердо зафиксировать свое Я? И если бы это было так, не пришлось бы спросить самих себя, насколько такая постановка проблемы является полезной?

Нет сомнения в том, что Огаи, отвечая на вопрос, действительно ли существует Я, имел в виду «Фауста» Гёте. В „Фаусте“, обе части которого Огаи перевел в 1913 г впервые на японский язык, есть известный монолог о себе:

Нет, право, ты неподражаем: О радостях и речи нет. Скорей о буре, урагане, Угаре страсти разговор.

С тех пор как я остыл к познанью,

Ялюдям руки распростер.

Ягрудь печалям их открою И радостям – всему, всему, И все их бремя роковое,

Все беды на себя возьму… [прим. перев. – Б. Пастернак] (V.1765-1775)

Здесь Фауст стремится ни к поверхностной „радости“, ни к „опьянению“ влюблен-

ности или к „жажде знаний“, от которой ученый излечился, но к тому, „чем может поделиться со всем человечеством“, „[его] внутренним самосознанием […]“. У Огаи все было иначе. Хотя нам представляется спорным, как смог Огаи в „Танцовщице“ изобразить глубокую любовь, воодушевление, болезненное удовольствие, „[...] печальное наслаждение“, ненависть при описании любовных отношений между Тоитаро и Элис. Как и Тоитаро должен был Огаи по приказу правительства с усердием изучать европейские науки. В „Танцовщице“ Огаи лелеет своего персонажа Таитаро и скептически смотрит на эту задачу. Тем не менее, Огаи, который обширно изучал не только западную медицину, но и европейскую поэзию и философию, не отдавался как Фауст опьянению любви.

Фауст Гёте ищет то, «что может разделить со всем человечеством», «наслаждается своим внутреннем Я» и „постигает высший дух/разум и его глубину“. Это ничто иное, как манифест своего "Я", его собственный опыт, как можно свободно обучаться и развиваться. В Японии такой манифест называется современный европейский индивидуализм. Огаи был одним из тех японцев, которые пребывали в большом смятении от этого индивидуализма.

Ко времени возникновения эссе «Бредовая мысль» („Wahnvorstellung“) Огаи неоднократно выражал свое мнение о западном представлении «Я» или об индивидуализме. Например, Огаи считал в эссе «Поэтическая мысль» (Der dichterische Gedanke“) 1911 (японское название „Bungei no Shugi“), что настоящий индивидуализм не должен быть связан ни с эгоцентризмом, ни эгоизмом, а собственно с филантропией.

Деятельность художника индивидуальна. Индивидуализм в этом смысле, с философской точки зрения, сочетается с филантропией. Такой индивидуализм ни в коем случае не разрушает семьи, общество или государство. Жизненные принципы Макса Штирнера (Max Stirner) устраняют все понятия кроме эго. Его позицию обозначают как индивидуализм. Она образует основу анархизма. Но она в то же время эгоцентризм и эгоизм.

Эгоизм в моральном смысле нужно отклонить. Но нельзя отвергать такое понятие как индивидуализм. Такая попытка груба и легкомысленна. Чтобы преследовать анархизм и связанный с ним социализм, ищут возможность поставить на нем штамп индивидуализма и в результате подавить вообще художественную деятельность. Такая неуместная по-

114

литика для нации не желательна. Свободное исследование в науке и свободное развитие в искусстве мешают государству и ни в коем случае не могут процветать6.

Что касается отношений между индивидуализм, эгоизмом и филантропией, то в этом отношении большое значение имеет неоконченный роман „Юность“/„Die Jugend“/ (1911, японское название: „ Seinen “). Здесь не идет речь о том, хороший ли это роман. Для Огаи это произведение было необходимым мостом между его молодыми годами и более поздним периодом.

„Юность“ следует рассматривать, в некоторой степени, как „Годы учения Вильгельма Майстера“ Огаи. Огаи, который занимался Гёте ещё со времени учебы в Германии, хотел написать свое „Ученичество“. В то время как Вильгельм Майстер хотел найти себя в театральном мире, главный герой Огаи Джун-ичи изучал свои возможности. Как и Вильгельм Майстер, который находился под влиянием некоторых выдающихся знакомых, получает Джу-ичи важные знания от Фусеки Хирата (который предположительно был примером для самого Сосэки) или Оомура. В то время как Вильгельм Майстер соблазняется сексуальной очаровательной женщиной Филиной (Philine), он тоскует по благородной женщине Натали, Джун-ичи очарован блистательной вдовой Сакаи и не может забыть чистую и невинную девушку Оюки Накасава.

Похож ли я, который соблазнен госпожой Сакаи, на себя, глубоко влюбленного в Оюки? Смущенный такими человеческими отношениями, Джун-ичи постоянно задается этим вопросом, а именно вопросом о том, что такое Я на самом деле. Из беседы с Фусеки Хирата он узнает, что Генрик Ибсен различал земное и неземное Я, и как раз последнее обеспечивает развитие человека7. Он узнает также, что в земном мире Я лежит в основе эгоизма, и узнает от Оомура, что „индивидуализм с эгоизмом отнюдь не идентичны“. Тем не менее, Джун-ичи еще не может хорошо понять индивидуализм. Оомура говорит ему, что „появление индивидуализма от духа драмы соответствует процессу развития драмы судьбы в драму характера“. Таким образом, в романе „Юность“, индивидуализм идентифицируется с героизмом. Однако не может быть, в отличие от героя исторического романа, ни драматическим, ни героическим. Если стать драматическим или героическим, можно ясно чувствовать, что сейчас стоишь в середине жизни. Однако Джун-ичи должен признать, что у него это чувство полностью отсутствует:

Знают ли японцы на самом деле, что такое настоящая/полная жизнь? С тех пор, как они поступают в начальную школу, они хотят окончить ее как можно быстрее. Возможно, они думают, что после окончания начнется полная жизнь. Если они получили после школы работу по профессии, то хотят выполнить на этом месте свои задачи максимально быстро. Возможно, они думают, что получили бы новую вакансию на полную жизнь. Но нигде не может быть для них полной жизни.

Настоящее – это сплошная линия между прошлым и будущим. Если в нем нет жизни, не может быть жизни нигде.

И что я делаю сейчас в этом настоящем8?

Земное и неземное Я, к которому обращается в своей лекции Фусеки, описывает Оомура как эгоистический и альтруистический индивидуализм9. Его речь напоминает Джун-ичи следующее высказывание неизвестного японца:

Индивидуализм – это западная мысль, и поэтому никто не может жертвовать собой. В противоположность этому восточное уважение к семье. В этом духе государство оценивается еще выше. Оомура добавляет свое мнение. Слушая это, Джун-ичи глубоко верит, что западный индивидуализм и восточное уважение к семьи были, наверное, как две ноги человека, и мы, собственно, должны были бы их обе иметь. Выражение „две ноги“ ис-

6Ogai-Zenshu, Bd. XXVI, S. 425.

7Ogai-Zenshu, Bd. VI, S. 314f.

8Ogai-Zenshu, Bd. VI, S. 334.

9Ogai-Zenshu, Bd. VI, S. 423.

115

Научный журнал «Современные лингвистические и методико-дидактические исследования»

пользует Огаи также в своем эссе «Учитель Кенкен»/ „Kenken-Sensei“ (1911, Mein Lehrer Kenken):

Я делю современных японских ученых на две группы: ученые с одной ногой и с тех, кто на двух ногах.

В современной Японии присутствует восточная и западная культура и обе остро противостоят друг другу. С одной стороны ученые, которые ориентируются на восточную культуру, а с другой стороны есть те, которые опираются на западную культуру. И те и другие стоят только на одной ноге.

Даже если бы у них была только одна нога, возможно, они не могли бы упасть при толчке, если бы у них было для этого достаточно сил. Такие люди должны, по крайней мере, обладать полезными талантами, будут ли они только ученые Востока или Запада.

Мнения таких ученых с одной ногой в основном в односторонние. Их предложения можно беспрепятственно осуществить. Если принимать мнения ученых Востока, это будет слишком консервативным, а если вы послушаете ученых Запада, это будет слишком радикально. Без сомнения, сегодня немало возникает научных конфликтов и столкновений из спора обеих сторон.

Соответственно, нам нужны сегодня обязательно ученые с двумя ногами. Они должны стоять с одной ногой на востоке, а с другой ногой на западе.

Сдержанный аргумент могут привести только такие люди. Они в наше время имеют большое значение, чтобы привести наш мир в гармонию10.

Согласно утверждению Оомару, подлинный индивидуализм, в отличие от эгоизма, должен поддерживать, общность. Западный индивидуализм иногда может предпочесть индивида общности. Японцы, напротив, предпочитают чаще индивиду общность. Если бы можно было осуществить такое состояние, в котором индивидуум и общность были бы в равновесии, тогда объединились бы Восток и Запад, как ученые этого и желали – с двумя ногами.

Но не трудно ли реализовать объединение Востока и Запада? Как Джун-ичи говорит, действительно ли было бы для европейцев почти невозможно, жить самопожертвованием. Можно было бы сделать вывод, что именно это и есть собственно японский духовный склад. Настоящий японский индивидуализм или, по словам Оомара, японская форма альтруистического индивидуализма, состоит в самопожертвовании, т. е. путем самоотрицания подарить новую жизнь и самоутвердиться даже на более высоком уровне.

Это, вероятно, главное содержание размышлений Джун-ичи. При этом он вдруг вспоминает „одну легенду, которую как-то раз рассказывала ему его покойная бабушка11“. Через четыре года после создания романа „Юность“ Огаи написал повесть «Санчо Даю» („Sansho Dayu“ (1915) по древней японской легенде. Сегодня доказано филологами, что Джун-ичи здесь говорит об этой легенде. Анжу (Anju), старшая сестра, которая была похищена вместе с братом Цушио (Zushio) группой торговцев людьми, помогает бежать своему брату и совершает самоубийство. Когда она решается пожертвовать собою, „её лицо сияет от радости“. Самопожертвование дарит ей наивысший момент своего бытия/существования. Огаи обнаружил в этом самопожертвовании японский индивидуализм, альтруистический индивидуализм. И это открытие привело поэзию Огаи на новый уровень.

Как было уже неоднократно установлено, поэзия Огаи не является поэзией действия, а поэзией праздной публики. Такая героиня как Анчжу, которая принесла себя в жертву по собственной воле, с точки зрения публики достойна осуждения. Масаказу Ямадзаки (Masakazu Yamazaki) причисляет следующие образы в поэзии Огаи к этому типажу: Отама (Otama) в романе „Дикий гусь“ /„Wildgans“ (японское название: „Gan“), Ичи Катсурая (Ichi Katsuraya) в повести „Последнее слово“/„Das letzte Wort“ (японское название: «Saigo no Ikku»), Рийо Ямамото/ Riyo Yamamoto и Сигнохарашина/ Suginoharashina в повести

10Ogai-Zenshu, Bd. XXVI, S. 422f.

11Ogai-Zenshu. Bd. VI, S. 466.

116