Научный журнал «Современные лингвистические и методико-дидактические исследования»
Мучительно дыша, он впадал в беспамятство. Внезапно мне стало грустно. Мой отец был очень волевой человек, добросердечный и волевой. Перед детьми он всегда старался держаться. Он всегда защищал нас. Когда он был рядом, мы чувствовали себя спокойно и иногда засыпали играя. Но теперь он засыпал как ребенок, и его рука была в моих руках.
Это был последний миг Огаи, когда 14-летняя дочка ухаживала за ним. Это было волевое и доброе лицо, которое окончательно достигло состояния отречения.
Выводы. Таким образом, обобщим еще раз основные положения выделенные в тексте статьи. Итак, отличие Огаи от Фауста состоит в основном в разном понимании своего Я. Согласно утверждению Оомару, подлинный индивидуализм, в отличие от эгоизма, должен поддерживать, общность. Западный индивидуализм иногда может предпочесть индивида общности. Японцы, напротив, предпочитают чаще индивиду общность. Если бы можно было осуществить такое состояние, в котором индивидуум и общность были бы в равновесии, тогда объединились бы Восток и Запад, как ученые этого и желали – с двумя ногами.
Но не трудно ли реализовать объединение Востока и Запада? Настоящий японский индивидуализм или, по словам Оомара, японская форма альтруистического индивидуализма, состоит в самопожертвовании, т. е. путем самоотрицания подарить новую жизнь и самоутвердиться даже на более высоком уровне. Рассмотрение японского индивидуализма как альтруистического индивидуализма привело поэзию Огаи на новый уровень.
Альтруистический индивидуализм – тема произведений не только Огаи, но и „Фауста“ Гете. Фауст, который искал подлинный смысл жизни, находит его, наконец, в конце второй части трагедии в том, чтобы за счет осушения моря увеличить пахотную землю и жить, таким образом, для народа, т. е. для других. В этот момент его микрокосмос расширяется в макрокосмос, и он может умереть в предчувствии лучшего мгновения жизни.
Нельзя сказать, достиг ли в действительности Фауст в конце драмы альтруистического индивидуализма или самопожертвования за общество. Но все же в этот момент его «Я», несомненно, расширилось от микрокосмоса до макрокосмоса.
Жертвоприношение - это ультимативная форма самопожертвования и рассматривается с западной точки зрения как противоположность индивидуализму. Если каждый живет свободно по своей воле, то следуя индивидуалистической западной логике, свободные воли индивидуумов в обществе непременно должны попадать друг с другом в конфликт. Чтобы избежать этого, заключается Общественный договор, из которого возникает общество или государство. Индивидуум предшествует обществу или государству.
Исходя из сегодняшней точки зрения, можно полагать, что истинное самопожертвование должно исходить из внутреннего мотива, в котором личная воля совпадает с общей волей.
В отличие от Фауста, стремящегося с момента омоложения к возрождению, молодой Урасима становится стариком, а затем предается состоянию безразличия. Здесь находит свое выражение самобытность Огаи как анти-Фауста.
Библиографический список
(Библиографический список приводится в редакции автора статьи)
1.Masajiro Kojima: Mori Ogai“. In: Gendai Nihon Bungaku Taikei“ (Gesammelte Werke der modernen japanischen Literatur). Bd. 7. Tokyo, Chikuma 2000, S. 411.
2.Ogai-Zenshu (Sämtliche Werke von Ogai). Tokyo, Iwanami, 1951-54. Bd. XXVI, S. 543f.
3.Ogai-Zenschu, Bd. VIII, S. 202.
4.Ogai-Zenshu, Bd. VIII, S. 203.
5.Ogai-Zenshu, Bd. XXVI, S. 425.
6.Ogai-Zenshu, Bd. VI, S. 314f.
7.Ogai-Zenshu, Bd. VI, S. 334.
122
Выпуск № 2(34), 2017 |
ISSN 2587-8085 |
8.Ogai-Zenshu, Bd. VI, S. 423.
9.Ogai-Zenshu, Bd. XXVI, S. 422f.
10.Ogai-Zenshu. Bd. VI, S. 466.
11.Masakazu Yamazaki: „Ogai, das kämpfende Familienoberhaupt“. In: „Yamazaki Masakazu Chosaku-shu“
(Werke von Masakazu Yamazaki), Bd. 7, Tokyo, Chuokoron, 1981, S. 123.
12.Junzo Karaki: Ogai no Seishini. In: Gesammelte Werke von Junzo Karaki. Bd. 2. Tokyo, Chikuma, 1967, S. 13.
13.Ogai Mori: Moso. In: Ogai-Zenshu. Bd. VIII, S. 202.
14.Junzo Karaki: Ogai no Seishini. A.a.O., S. 54.
15.Ogai Mori: Moso. In: Ogai-Zenshu. Bd. VIII, S. 204.
16.Ogai Mori: Moso. In: Ogai-Zenshu. Bd. VIII, S. 205.
17.Junzo Karaki: A.a.O., S. 166.
18.Ogai Mori: Yo ga Tachiba. In: Ogai-Zenshu. Bd. XXVI, S. 393.
19.Ogai-Zenshu. Bd. XXVI, S. 541.
20.Jun Ishikawa: Mori Ogai, Tokyo, Iwanami-Taschenbuch, 1978, S. 17.
21.Ogai-Zenshu. Bd. III, S. 216.
22.Annu Kobori: Mein Vater in seinen späteren Jahren (japanischer Titel: Ban-nen no Chichi). In: Gendai Nihon Bungaku Taikei (Gesammelte Werke der modernen japanischen Literatur). Bd. 8, Tokyo, Chikuma, 1972, S. 346.
23.Annu Kobori: Mein Vater in seinen späteren Jahren (japanischer Titel: Ban-nen no Chichi). In: Gendai Nihon Bungaku Taikei (Gesammelte Werke der modernen japanischen Literatur). Bd. 8, Tokyo, Chikuma, 1972, S. 346.
OGAI MORI ALS ANTI-FAUST
Yoshito Takahashi
_____________________________________________________________________________
Prof. em. an der Universität Kyoto, Japan
Yoshito Takahashi
_____________________________________________________________________________
Nicht selten wird Ogai MORI (1862-1922) der „japanische Goethe“ genannt. Wie Goethe war er nicht allein ein großer Dichter, sondern auch Naturwissenschaftler, Militär und Politiker. Außerdem war er ein bekannter Goe- the-Forscher. In seinem Roman Die Jugend (1911), der oft als Ogais Wilhelm Meisters Lehrjahre angesehen wird, vergleicht er die europäische Geistesart mit der japanischen. Während jene auf einem Individualismus basiert, der sich lediglich um das „Ich“ dreht, legt diese Gewicht auf das Verhältnis des „Ichs“ zu den anderen. In diesem Zusammenhang ist auch ein anderes Thema Ogais zu sehen: die Selbstopferung, die Ogai in seinem sehr bekannten Roman Sansho Dayu (1915) thematisiert.
Für Ogai war die Selbstopferung ein Dienst für die anderen, in dem der echte Individualismus zum Ausdruck kommt. Der Wille, für die anderen zu leben und sogar zu sterben, führte ihn zum Gedanken der Selbstlosigkeit oder Resignation. Der späte Ogai veranschaulichte diesen Gedanken in dem Bild der Ehrfurcht vor der „leeren Karre“, deren Inhalt zwar „Nichts“ ist, die aber doch geistige Größe repräsentiert. Hier näherte sich Ogai der inneren Haltung des späten Goethe, d.h. dem Gefühl der Entsagung.
Zwar war Ogai der erste, der Goethes Faust ins Japanische übersetzte, aber der darin enthaltene Gedanke der Erweiterung des „Selbst“ blieb ihm fern. Sein Kabuki-Schauspiel Urashima und ein Schatzkästchen (1902) ist ein Gegenkonzept zu Goethes Drama, ein „Anti-Faust“. Während der 80-jährige Faust mittels eines Zaubertranks zu einem Jüngling von 20 wird, verwandelt sich der junge Taro Urashima auf der Stelle in einen Greis, als er vom Drachenpalast zurückkehrt und das Schatzkästchen, das er dort bekommen hatte, gegen alle Verbote öffnet. Diese Erfahrung versetzt Urashima in den Zustand der Resignation. Diese Empfindung − und nicht die faustische Selbstverwirklichung − war es, die Ogai selbst mit Urashima teilte.
Key words: Goethe, Mori Ogai, „Goethe in Japan“, „Faust“, „Sansho Dayu“, der europäische Individualismus, die japanische Geistesart, “das Ich”, der altruistische Individualismus, Gegensatz, Resignation, “Anti-Faust”, Urashima
Taro, Westen, Osten.
OGAI MORI AS ANTI-FAUST
Yoshito Takahashi
____________________________________________________________________________
Kyoto University, Japan Professor Emeritus, Yoshito Takahashi
____________________________________________________________________________
Statement of the problem. Mori Ogai (1862-1922) is often called “The Japanese Goethe”. Like Goethe, he is not only a great poet, but also a naturalist, a military man and a politician. Moreover, he is a famous researcher of Goe-
123
Научный журнал «Современные лингвистические и методико-дидактические исследования»
the`s creative works. In his novel “Youth” (1911), that is often compared to Goethe`s work “Wilhelm Meister`s Years of Education” (“Wilhelm Meisters Lehrjahre”), Mori Ogai opposes the European type of soul to the Japanese one. While the first, circulating only around the “I” is based on the individualism, the second, being of great importance for the Japanese understanding of soul, is based on the attitude of the “I” to others. Hence, the other theme of the Ogai creative works is worth mentioning: self-sacrifice, which is treated by him in his famous novel “Sensyo the Governour” (“Sanshô dayû”) (1915).
Results. Self-sacrifice for Ogai is serving to the others, that demonstrates the real individualism. The will to live and even to die for the others has led him to the idea of self-denial or humility. The late Ogai has vividly illustrated this idea by the image of respect over “an empty cart”, that contains “Nothing”, that, however, is a spiritual value. In this case, Ogai`s spiritual state is similar to the late Goethe, i.e. to the sense of self-denial so typical of him.
Conclusion. Though Ogai was the first writer who translated Goethe`s “Faust” into Japanese, the idea of selfexaltation of this work remained alien to him. The kabuki performance “Urashima and the Treasure Chest” (1902) is the opposite to the Goethe drama, “Anti-Faust” of a sort. While the 80-year-old Faust turns to the 20 year-old young man by the forces of a miraculous drink, the young Urashima Taro having returned from the dragon palace instantaneously turns to the old man, having opened, despite all the bans, the Treasure Chest that he has brought from there. This transformation immerses Urashima into the state of indifference. This sense is not the Faust personal selfrealization, but the feeling Ogai has been experiencing together with Urashima.
Key words: Goethe, Mori Ogai, “The Japanese Goethe”, “Sanshô dayû”, European individualism, the Japanese type of thinking, my “I”, altruistic individualizm, contradiction, self-denial, “Anti-Faust”, Urashima Taro, the West, the East.
УДК - 81 119
ФИЛОСОФИЯ ЯЗЫКА В ФРАНКИСТСКОЙ ИСПАНИИ
В.М. Костева
_____________________________________________________________________________
Государственный институт русского языка им. А.С. Пушкина, советник по внешним связям к. фил. н., доцент
Виктория Михайловна Костева e-mail: vmkosteva@gmail.com
_____________________________________________________________________________
Постановка задачи. В статье анализируется философия языка в Испании времен правления Ф. Франко с позиций «тоталитарной» лингвистики как феномена, порождаемого тоталитарным обществом. Рассматриваются философские концепции Х. Ортеги-и-Гассета и Р. Мененедеса Пидаля. Изучаются концепты «язык», «народ», «нация» как доминирующие в тоталитарном обществе, каждый из которых имеет релевантный характер для лингвистики тоталитарных государств ХХ века. Выявляется основное понимание базовых концептов в рамках поставленной цели тоталитарного государства. Анализируются основные положения концепций по вопросам единства нации и языка, двуязычия, статуса кастильского языка как объединяющего. Затрагивается тема концепта родного языка и языковой унификации. Выделяются противоречия в философских воззрениях Х. Ортеги-и-Гассета и Р. Менендеса Пидаля на единство языка и многоязычие Испании, а также возникновение и формирование испанской нации. Исследование проводится на материале авторских произведений, как аутентичных, так и в переводах на русский язык.
Результаты. В статье доказывается уникальность лингвофилософии тоталитарного общества и ее зависимость от проводимой политики.
Выводы. Использование инструментария лингвофилософии в политических целях представляется одним из способов пропаганды ценностей тоталитарного государства Ключевые слова: лингвофилософия, «тоталитарная» лингвистика, Х. Ортега-и-Гассет, Р.Менендес Пидаль,
язык, раса, нация, народ, языковое единство, двуязычие, национальное государство, идеология.
Введение. Философия языка в государствах с тоталитарным устройством общества представляет собой на сегодняшний день малоизученную область. Вероятное объяснение этого кроется не столько в отсутствии интереса к данной теме, сколько в отсутствии четких концепций и лингвистического инструментария, позволяющих рассмотреть данную тему в сравнительном контексте и без предвзятой оценки. Полагаем, что возможный путь
____________________
© Костева В.М., 2017
124
Выпуск № 2(34), 2017 |
ISSN 2587-8085 |
полного и достоверного изучения лингвистического наследия тоталитарных государств заключается в вычленении лингвистики исторического периода тоталитарного государства из общей лингвофилософской парадигмы ХХ века и ее метакритическом анализе.
Методология. Объект и предмет исследования. Тоталитарность общественного режима накладывает определенный отпечаток на развитие той или иной отрасли знания, заставляет ученых, специалистов в той или иной области действовать по определенным правилам, работать в том или ином направлении. Не является исключением и лингвистика, которая представляется нам феноменом, порождаемым тоталитарным обществом и обладающим набором определенных признаков, позволяющих отнести его к тоталитарному типу в духе действующей политической семантики [1].
Вряде работ, предшествующих данной статье [2] [См. об этом также: 3; 4; 5], мы говорили об уникальности характера лингвистики в тоталитарном государстве, обосновали правомерность использования термина «тоталитарная» лингвистика, а также вычленили
ееосновные признаки и описали ее проявление в языковой политике. В данной статье мы рассмотрим влияние тоталитарной идеологии на лингвофилософские воззрения ведущих философов и лингвистов одного из тоталитарных государств ХХ века – Испании периода правления Ф. Франко (1933-1975 гг.).
Материал исследования. В представленной статье мы остановимся на концепции языка и его роли в обществе философа Х. Ортеги-и-Гассета (J. Ortega y Gasset) (1883– 1955), руководителя интеллектуальной оппозиции в годы диктатуры генерала Примо де Риверы (1923-1930), чьи философские теории легли в основу политической программы руководящей партии Фаланги. К анализу привлекаются также лингвофилософские воззрения выдающегося испанского лингвиста Рамона Менедеса Пидаля (Ramón Menéndez Pidal) (1869–1968), являющегося в некоторых политико-философских вопросах оппонентом Ортеги-и-Гассета. Основные положения их работ имеют релевантный характер для лингвофилософской концепции «тоталитарной» лингвистики в целом.
Вкачестве основного метода исследования используется нарративный метод лингвоисториографии, предложенный П. Шмиттером (P. Schmitter) (1943-2006) [6]. Метакритический аспект нарративности позволяет воссоздать объективную картину состояния и развития лингвистики в тоталитарных государствах, а также сформировать концептуальную картину лингвофилософии прошлого века, представив лингвофилософские взгляды ученого на фоне взглядов и установок, свойственных тоталитарной эпохе [7].
Результаты исследования. Основная цель тоталитарного государства заключается в построении нового общества с единой нацией и единым языком.
Всовременной философии идея единого языка в едином государстве является по теории А. Гардта (A. Gardt), частью языкового национализма, который проявляется, среди прочего, в обращении к сакральному и историческому аспекту и наложении переплетения культуры, этнического компонента нации и политической сферы [8, c. 247-248]. Данный подход определил не только содержание языка пропаганды, но и учение о природе и роли языка в обществе. В центре внимания политиков, философов и языковедов тоталитарной Испании стояло взаимоотношение кастильского языка, получившего в силу исторических причин статус объединяющего и единого, и других национальных языков. Исходным пунктом такой точки зрения послужила история Иберийского полуострова, особенно история объединения, где главенствующую роль сыграло Королевство Кастилия. В этой связи считаем уместным привести несколько цитат Ортеги-и-Гасета, например:
«Для тех, кто родился и вырос на суровом плоскогорье, простертом от Эбро до Тахо, нет ничего милее сердцу, чем вспоминать славное время, когда Кастилия, выполнив свою историческую роль, объединила Испанию. С самого начала ясно, что Кастилия умела повелевать. И чтобы в этом убедиться, нужно вспомнить о ее необыкновенном самообладании». «Ибо известно: Испанию объединила Кастилия и есть все основания полагать, что лишь у кастильцев может сложиться правильное представление о проблеме единой Испании» [1*].
125
Научный журнал «Современные лингвистические и методико-дидактические исследования»
К основным семантическим концептам испанского тоталитарного политического дискурса относятся «нация», «народ», «язык». В романском политическом дискурсе традиционно концепты «нация» и «народ» представляют собой синонимы [9, c. 207]; язык не является исключительно мерилом определения нации, но представляет собой важную часть романской национальной теории [9, c. 224].
Философская концепция Ортеги-и-Гассета во многом опирается на традиционное восприятие диады языка и нации. Согласно Ортеге-и-Гассету, современная нация не является совокупностью кровного родства и общности языка; последние являются лишь следствием образования нации. Основой же служат так называемые «естественные границы» [2*, c.145]:
«Не кровь и язык создают национальное государство – наоборот, это оно уравнивает состав эритроцитов и артикуляцию звуков» [2*, c.146].
и далее:
«Всякое языковое единство состоялось в результате предварительного политического слияния. Государство было всегда великим толмачом» [2*, c.147].
В своих дальнейших рассуждениях Ортега-и-Гассет приходит к выводу о том, что национальное государство «в своем стремлении к единству столкнулось с разноплеменностью и разноязычием», что представляло одну из помех для достижения поставленной цели. Одолев их, национальное государство «создало относительное единообразие, расовое и языковое, которое послужило упрочению единства» [2*, c.148].
Этим выводом можно объяснить и декларируемую основную цель нового государства, и расстановку ключевых понятий лозунга «единое государство – единый язык».
Нельзя не отметить, что в философии Ортеги-и-Гассета присутствуют философские категории тоталитарного периода Германии: «кровь», «родная земля» и «язык», «общность судьбы», однако их использование в качестве определяющих компонентов нации философ считает неверным, они демонстрируют скорее взаимоотношения индивида и общественной власти, принятие первым государственных институтов:
«Почему на самом деле кажется необходимым обращаться к языку, крови и родной земле, чтобы понять удивительную природу современных наций? Просто потому, что в них мы наблюдаем близость и солидарность индивида с общественной властью, неведомые государству античному» [1*].
С другой стороны, Ортега-и-Гассет признает единство крови частично как движущую силу создания государства:
«Единство крови не служит основой создания одного государства, хотя зачастую может в высокой степени способствовать этому процессу» [1*].
Что касается основного вопроса лингвофилософии – вопроса о соотношении языка, индивида и общества, то здесь Ортега-и-Гассет считает язык, несмотря на его вторичность по отношению к нации, автономным образованием, самостоятельной идеологией, уже готовой мыслью или определенной доктриной, что и определяет возможность его использования в качестве «инструмента для самых сложных теоретических комбинаций».
Язык, по мнению философа, снабжает готовыми языковыми формулами, в которых отражена существующая реальность [3*, c. 474]. Творцом же языка является народное сознание, в связи с чем Ортега-и-Гассет подчеркивает роль обиходного языка [3*, c. 385].
Взгляд философа на язык как на явление вторичное в системе формирования народа демонстрируется также в «Эccе об Испании», где понятие «народ» не имеет языковой составляющей:
«Народ – это совокупность желаний, интересов и страстей» [4*, c. 213].
Концепт родного языка, по Ортеге-и-Гассету, включает в себя его социальную природу, представляет собой «самое яркое и типичное общественное явление» [5*, c. 680].
Рамон Менендес Пидаль не разделял взгляды Ортеги-и-Гассета на гомогенность языкового единства Испании. Его лингвистические воззрения базировались на триаде лингвистики, литературоведения и истории Испании. Такая исходная позиция позволила Менедесу Пидалю выстроить свою теорию возникновения испанской нации, во многом
126