Русские вошли в христианскую историю, оказавшись перед выбором в условиях раскола между папством и Константинопольским патриархатом, произошедшего в 1054 г., спустя лишь несколько лет после их крещения. В борьбе за власть между Востоком и Западом они оставались ничего не сознающими, пассивными зрителями, которые вошли в жизнь Вселенской церкви в ее самый критический момент, будучи не в состоянии изменить ее судьбу. Они добавились к числу церквей первого тысячелетия, причастников католического единства раннего христианства, но фактически в последующую эпоху разделений христианства они присоединились к воинствующей ортодоксии (Slavia Orthodoxa)13 в поисках новых определений/ смыслов, что объективно явилось источником вечного чувства неполноты русского христианства и его исторической миссии. Что это? Последняя из древних церквей или первая из современных? Наследница первоначального христианства или носительница нового откровения? Историческая двусмысленность добавляется к двусмысленности географической -- территория, балансирующая между Европой и Азией, между универсальным и частным, между прошлым и будущим. Россия всегда будет чувствовать себя «третьим элементом» истории, культуры и веры: неожиданным элементом, невыразимым, лишним, но и поразительно творческим и абсолютно необходимым. Не случайно русская вера больше всех других сосредоточится на тайне Святой Троицы.
Не углубляясь в общий культурологический анализ, обратимся вновь к роли монарха в российском сознании. Начиная с князя Владимира, «нового Константи на», все великие князья и цари будут демонстрировать особую восприимчивость к своей универсальной и спасительной функции, которая была значительно шире, чем просто задача управления территорией. Россия безгранична, точнее, она пребывает в непрестанном поиске определения собственных границ, будто никогда не довольная ими. Русский царь -- это не только «отец нации» или русского народа, но и суверен «Всея Руси» -- выражение, которое до сих пор используется в отношении патриарха Московского, церковной фигуры, и соотносится с политикой. За понятием «Всея Руси» стоит не только вопрос территорий, Великой, Малой и Белой Руси или других соседних регионов. Сегодня не случайно говорится о «русском мире», включающем в себя все страны, где живут русские, -- это и страны бывшего СССР, и те, куда русские эмигрировали в советское и постсоветское время. Это мир многих культур и религий, различных языков и национальностей, пестрый мир уравновешенных сверхдержав, а не тот глобализованный, где сегодня господствуют американцы, а завтра будут господствовать китайцы. Россия чувствует себя в центре проекта, находящегося на стадии определения, который никогда не будет реализован без нее.
Можем себе представить, с какими чувствами слабый и деликатный царь Николай II, наследник жестоких династий Рюриковичей и Романовых, Ивана Грозного и Петра Великого, наблюдал за крахом своей власти и своей империи. Смешанные чувства неотвратимости, обновления и, возможно, облегчения боролись в его душе, когда в Пскове 2(15) марта 1917 г. он уступил престол своему брату Михаилу, в свою очередь подписавшему отречение на следующий же день, мечтая о будущем Учредительном собрании, которое восстановило бы трон с двуглавым орлом. У Николая не было ни сил, и ни понимания ситуации для того, чтобы поддержать тот идеал, который был утрачен в трагедии Первой мировой войны, положившей конец всем империям, в том числе австрийской и прусской, рассеявшей иллюзию о Священном союзе между победившими Наполеона христианскими монархами. Исчез сам принцип самодержавия, который всеми силами отстаивал его дед Николай I, «жандарм Европы», поддерживавший даже монархов-противников, таких как папа и султан, лишь бы не утратить сакральность власти. Последний царь был также последней обожествленной фигурой правителя, если не считать далекого бога-императора Японии, в свою очередь уничтоженного Второй мировой войной.
После отречения Николая II на исторической сцене остались лишь современные государства, порожденные Просвещением XVIII в. и пребывающие ныне в общем кризисе идентичности. Власть утратила свое высшее оправдание. В России она была заменена другой формой -- идеологической и тоталитарной партией, с религиозной точки зрения -- «перевернутой» формой царизма, задуманной новым Антихристом, чья мумия до сих пор покоится, словно современный Тутанхамон, в мавзолее на Красной площади. Царизм исчез, потому что пришел новый царь-коммунист, появилось новое евангелие от Ленина, претворенное позднее в жизнь апостолом Сталиным, попытавшимся, в свою очередь, стать богом.
Мистика большевизма
Мы часто говорим о двух революциях в России 1917 г., о Февральской и Октябрьской. На самом деле события того года нужно рассматривать в развитии, помня о неудавшемся июльском перевороте, провале Корнилова в августе, об окончательной капитуляции Временного правительства из-за его абсолютной неспособности управлять ситуацией. Поэтому финальный захват власти Лениным и Троцким оказался логическим следствием целого ряда связанных между собой явлений политической истории.
Многие историки продолжают работу над репрезентацией прошлого, но в сто летнюю годовщину особое внимание следует обратить на их суть. Крушение царизма привело к победе большевизма из-за отсутствия надежных альтернатив. Истинный урок русской революции заключался в бессилии демократии и либеральной идеологии, оказавшейся недостаточной для понимания реальности и лишенной тех моделей, которые можно было бы применить к ситуации. Правительства Львова и Керенского были сформированы из авторитетных и подготовленных людей, среди которых были такие видные деятели, как либерал Милюков и социалист Керенский, до последнего казавшийся истинным протагонистом революции. Как оказалось возможным их полное поражение?
В основе слабости кадетов и социалистов лежал серьезный недостаток: без царя больше не существовало оправдания власти. Революция была выиграна большевиками с анархистскими лозунгами: «Долой самодержавие!» и «Вся власть Советам!», с идеей анархии и прямого управления власти, -- следовательно, с определением не-власти как подлинной власти. Как показала история, новая коммунистическая власть свершила много чего, но только не передачу власти в руки народа. Анархический нигилизм был заменен мистикой партии, объявленной Лениным в Апрельских тезисах и окончательно реализованной Сталиным после смерти «отца-основателя». Российские же демократы никогда не знали, с каким лозунгом мобилизовать толпы, последовавшие за большевистскими «сиренами». Если на Западе демократии рождались в результате длительных конституционных процессов, за которым часто следовали междоусобные кровопролитные войны, русская Гражданская война возникла как следствие отрицания Учредительного собрания, роспуск которого в январе 1918 г. стал истинным началом большевистской фазы революции.
Учредительное собрание -- иллюзорная идея процесса, начатого в феврале, -- не имело какой-либо точной цели. Оно не искало ни восстановления монархии в конституционной форме, что позволило англичанам спасти и сохранить свое государство, ни решительного переворота монархического идеала либеральными принципами, как в мистике Французской революции, ни даже основания совершенно нового и динамичного государства, как это случилось в Америке. Оно шло в ничто, которое возобладало, чтобы затем заполниться диктатурой партии. Этот опыт должен навести на определенные мысли перед лицом множества «популизмов», оживающих в условиях кризиса глобализации и призывающих свергнуть законную власть во имя «ничего» или к «народному гневу» против правящей элиты. За громогласными лозунгами всегда скрывается железная воля, которая проявляется после катастрофы.
Сопоставляя, например, диалектику Керенского с пропагандистской эффективностью Ленина, мы явно видим, насколько первая была утонченной и от влеченной, в то время как у пророка большевизма, по словам филолога Георгия Хазагерова, это была лишь «полемическая хлесткость невысокой цены»14. Ленин умел свести любого противника до уровня карикатуры, препятствуя таким образом истинному пониманию вовлеченных позиций; вульгарность и упрощение были его главным оружием, приносившим ему победу. Предвестник стиля диких комментариев в веб-сетях в наши дни, ленинский язык ориентировался на настроение народа, понимаемого как настроение улицы. Вслед за большевиками люди ста ли навязчиво повторять определение «буржуй» в адрес представителей других сил -- либералов, социалистов, меньшевиков, в то время как «работниками» были только члены Советов и представители заводов (крестьяне потом будут презрительно называться кулаками), хотя работали и банковские служащие, и учителя, и музыканты.
Шедевром дезинформации и популистской пропаганды является, например, поэма Двенадцать Александра Блока, который окончательно распространил риторику товарищей и «сукина сына» буржуя. Рассказ о революции практически в прямом эфире передает и презрение к «попу» -- еще более иллюстративной фигуре старого мира, -- которого необходимо уничтожить (Что нынче не веселый / Товарищ поп?.. Брюхом шел вперед / И крестом сияло / Брюхо на народ...), и язвительное обличение бессилия либералов, хотевших Конституции (На канате -- плакат / «Вся власть Учредительному собранию» / Старушка убивается -- плачет, / Никак не поймет, что значит / На что такой плакат, / Такой огромный лоскут? / Сколько бы вышло портянок для ребят, / А всякий -- раздет, разут...). Стихи Блока выражают религиозную и апокалиптическую тревогу революции, революционную контррелигию, являвшуюся основой большевистской мистики (Свобода, свобо да, / Эх, эх, без креста!/ Тра-та-та!), которая заканчивается новым призванием Христа к своим новым «апостолам» (Нежной поступью надвьюжной, / Снежной россыпью жемчужной, / В белом венчике из роз -- / Впереди -- Исус Христос). Большевики сумели завербовать писателей и поэтов для того, чтобы создать новое политическое оружие -- пропаганду. Сатира и мистика, полемика и новая мифология, -- в коммунистической пропаганде раскрывается природа новой власти: светское обожествление, демонизация противника, лживость, возведен ная в идеологическую систему, абсолютное предубеждение относительно добра и зла, определяемых в зависимости от обстоятельств. Это наследие, оставленное нам русской революцией. Блок, Белый, Есенин, Маяковский и многие другие, которых мы не будем здесь называть, стали рупором нового дискурса и нового царства божьего.
Разворачивалась грубая пропаганда против культуры и религии, которые систематически преследовались и отвергались на протяжении всего периода советского режима. Интеллигенция была той большой социальной группой, которая потерпела поражение и затем должна была попытаться подняться снова в годы «советского инакомыслия». Сегодня, кажется, она снова исчезла перед лицом новой популистской риторики и религии, характерной для третьего тысячелетия, которая обожествляет уже не партию (она тоже ушла со сцены), а «народ» в раздробленной и виртуальной форме мира информационной революции.
Духовное идолопоклонство и предательство духовенства
Философ Сергей Булгаков в своем диалоге На пиру Богов в сборнике Из Глубины выступает с резким обвинением в адрес интеллигенции, на которое ссылается патриарх Кирилл. По словам Булгакова, «что иное могло получиться, если образованный класс, вот эта самая интеллигенция чуть не поголовно ушла из церкви и первым членом своего символа веры сделала безбожие, вторым -- революцию, а третьим -- социализм? Церковь незыблема, конечно, во всем, что касается стороны благодатно божественной, но как сила культурно-историческая она нуждалась и нуждается в просвещенных деятелях, которых так много находит западное христианство»15. Булгаков восхищался культурной силой католицизма, но здесь великий философ и богослов ссылается на историческое состояние христианской культуры в Рос сии, где богословие и церковные науки долгое время были исключены из живых политических дебатов. В XIX в. в результате целого ряда проведенных реформ профессорам и студентам патриарших Духовных академий (в Санкт-Петербурге, Москве, Киеве и Казани) запрещалось посещение государственных университетов. Последствия подобной изоляции были многообразными и отнюдь не всегда отрицательными. Академии, как раз в силу режима отделения, которым они были ограничены, могли позволить себе размышления и исследования более открытые и менее обусловленные различными славянофильскими и западническими кругами, подвергавшимися государственной цензуре и сдерживавшимися идеологическим уклоном социально-политических и историко-религиозных полемик.
Первым этот барьер попытался преодолеть Владимир Соловьев, который начал свои исследования, посещая оба круга интеллектуальной формации, как государственный, так и церковный, за что его, к сожалению, очень сильно критиковали. В начале XX в. ученики Соловьева, такие как авторы Вех и Из глубины, попытались объединить силы официальной и свободной христианской культуры на философско-религиозных семинарах, в которых среди прочих принимали участие и персонажи государственной и церковной иерархии, такие как обер-прокурор Константин Победоносцев, митрополит Антоний (Храповицкий) и Сергий (Страгородский), лучшие богословы официального православия16. Заслуга этих семинаров заключалась и в том, что они вдохновили предсоборное движение и установление Комиссий по подготовке Собора Русской церкви, состоявшегося в самые драма ические годы революции, в 1917-1918 гг.17 У Собора, открывшегося в период между Февральской и Октябрьской революциями, были большие реформаторские амбиции (на нем присутствовало больше мирян, чем духовенства), которые, ко нечно, не сводились к восстановлению патриархата, что фактически оказалось единственным окончательным результатом, обусловленным необходимостью определить авторитетного собеседника нового большевистского режима. Среди протагонистов Собора был и Сергей Булгаков, который возглавлял «социальную» комиссию, пытаясь привнести в реформы свои предложения экономиста и христианского политика.
Чаяния Собора столкнулись с суровой реальностью преследований, и Булгакову не оставалось ничего другого, как осудить ложные догматы «атеизма, революции и социализма», которые доминировали на протяжении всего советского периода. Коммунистическая культурная гегемония была прямым следствием тоталитаризма, что в конечном счете привело к обожествлению власти в годы культа личности Сталина. Символом атеистической религиозности был мавзолей Ленина и Сталина на Красной площади в Москве, в котором по сей день остается мумифицированное тело Ленина. Напрасно с разных сторон, в том числе от представителей патриархии, звучат призывы похоронить мумию и распрощаться с этим символом современного язычества18. Более того, сам Булгаков предсказал псевдорелигиозный характер новой власти, следствие отклонений интеллигенции: «Оттого ей остается доступно только духовное идолопоклонство, каковым и является всяческое народобожие или народничество. Поэтому интеллигенция до сих пор просто не замечала православия как силы культурной и, в частности, как эстетического начала жизни»Для борьбы с идолопоклонством, говорят в один голос авторы Из глубины, необходимо подлинное религиозное возрождение.