Перманентная революция (размышления о русской революции)
Стефано Каприо, профессор русской истории и культуры, Папский восточный институт (Рим, Италия)
Аннотация
Автор статьи размышляет о русской революции 1917 г. в контексте основных тенденций развития мировой истории в конце XX -- XXI в. Конфликт идеологий, недоверие масс к политическим институтам и другие проблемы современного общества в новом «глобализированном» мире актуализируют идею «перманентной революции».
Однако эта идея развивается в новых формах, отличных от форм, существовавших в ХХ в. Рассматривая некоторые современные западные концепции развития и русскую философско-религиозную мысль, автор ставит вопрос об «антропологической катастрофе» и возможности новых апокалипсисов в истории.
Именно поэтому в столетнюю годовщину русской революции особое внимание следует обратить на суть происшедших событий. Крушение царизма в конечном счете привело к победе большевизма из-за отсутствия надежных альтернатив. Истинный урок русской революции заключался в бессилии демократии и либеральной идеологии, оказавшейся не достаточной для понимания реальности и лишенной тех моделей, которые можно было бы применить к российской ситуации.
Победили популизм и грубая пропаганда против культуры и религии. Интеллигенция потерпела поражение. Новая власть фактически организовалась как «перевернутая религия» отрицания Бога и как «Красная церковь» партии-рулевого.
Сегодня возникли новые популистские риторика и религия, характерные для третьего тысячелетия, которые обожествляют уже не партию, а «на род» в раздробленной и виртуальной форме мира информационной революции. «Мистика революции» оживает во втором десятилетии XXI в., и многое из того, что было перспективой сто лет назад, возникает в современной России.
Ключевые слова: Русская революция, 1917 год, перманентная революция, новый апокалипсис, русская историософия, религия.
русский реолюция перманентный интеллигенция
Abstract
The author of the article reflects on the Russian revolution of 1917 in the context of the main trends in the development of world history at the end of the 20th and 21st centuries. Conflict of ideologies, distrust of the masses toward political institutions and other problems of modern society in a new “globalized” world make the idea of a “permanent revolution” again urgent. This idea, however, is developing in new forms which are different from those of the 20th century. Considering some modern Western concepts of development and Russian philosophical and religious thought, the author raises the question of “anthropological catastrophe” and the possibility of new apocalypses in history. That is why in the centennial anniversary of the Russian revolution, special attention should be paid to the essence of the events that took place.
The collapse of tsarism eventually led to the victory of Bolshevism because of the lack of reliable alternatives. The true lesson of the Russian revolution was the impotence of democracy and liberal ideology, which proved to be insufficient for understanding reality and lacking those models that could be applied to the Russian situation. Populism and rude propaganda against culture and religion won. The intelligentsia turned out to be the biggest category that was defeated. The new government was actually organized as the “overturned religion” of denying God and as the “Red Church” of the party-helmsman. Today there is a new populist rhetoric and a new religion typical of the third millennium which deifies no longer the party, but the “people” in the fragmented and virtual form of the world of the information revolution. “The mysticism of the revolution” has come to life in the second decade of the 21st century, and much of what was as a perspective hundred years ago has arisen in modern Russia.
Keywords: Russian revolution, 1917, permanent revolution, new apocalypse, Russian historiosophy, religion.
Апокалипсис в истории
Одним из лозунгов коммунистического движения в XX в. -- «коротком веке», изнуренном страшными войнами и потрясениями, -- был лозунг «перманентной революции». Он входит в число главных положений учения Маркса и Энгельса, хотя сам термин остался исторически связан с именем Льва Троцкого. На самом деле эта идея, предусматривающая естественное распространение социалистической революции на все страны мира, в русской революции стала применяться по-новому.
Как известно, согласно сценарию «ортодоксального» марксизма пролетарская революция является неизбежным следствием буржуазно-демократического развития общества, порождающего невыносимые для эксплуатируемых масс неравенство и несправедливость. Российский опыт Ленина и Троцкого показал, что буржуазия не в состоянии самостоятельно довести до конца процесс эволюции капитализма, в результате которого были неизбежны спасительные перемены. Троцкий полагал, что русский пролетариат должен был приступить непосредственно к созданию социалистического государства, без буржуазной приостановки, откуда и возникло определение «перманентная». Другое значение этого слова указывает на необходимость постоянно оставаться в состоянии войны с враждебным капиталистическим миром, пытаясь принести революционное слово в каждую страну, поддерживая «братские» движения и партии.
Сталинский этап русской революции отчасти опроверг теорию Троцкого, который в конечном счете был убит по приказу советского диктатора. Экономика нэпа, провозглашенная Лениным в 1921 г. и управлявшаяся Сталиным до 1929 г., восстановила переход к «буржуазному развитию» с тем, чтобы поднять разоренную военным коммунизмом страну. Затем последовали годы террора и культа личности, и марксистская наука исчезла почти без следа. Остались, однако, мировая революционная война (в виде холодной войны) и разделение мира на два лагеря -- такое мировое устройство сохранялось с послевоенных времен до 1989 г. на протяжении почти 50 лет.
Спустя почти 30 лет после окончания холодной войны «перманентная революция» -- всего лишь старый идеологический инструмент, обреченный на забвение. Она должна была привести к эре справедливости и счастья, претворив в жизнь идеал, возвещенный в период революционного апокалипсиса. Но падение преград между странами первого, второго и третьего мира привело к триумфу либерального капиталистического противника в новом «глобализированном» мире. Таким образом, пророчество осуществилось -- революция, кажется, породила окончательный облик человеческого общества; это позволяет некоторым утверждать, что мы уже достигли «конца истории»1.
Однако человечество скорее не удовлетворено этим новым раем. Кажущаяся победа либеральной идеологии возвращает к жизни марксистские предсказания: капитализм переживает глубокий кризис, рушатся его святилища (банки, фондовые биржи, финансовые и спекулятивные системы) и политические институты, утратившие авторитет у народов, которые предпочитают кричащих лидеров и эгалитарные обещания. Перманентная революция снова набирает силу, но в форме, совершенно отличной от тех, что имели место в XX в.
Последние десятилетия характеризуются вторжением в нашу жизнь виртуального измерения бытия благодаря технологиям, которые изменили поря док общения, получения знаний и даже труда. Мировой экономический кризис последнего десятилетия еще больше ускорил эту трансформацию; начавшись с краха кредитных финансовых продуктов (когда виртуальные деньги не соответствуют реальным ценностям), на наших глазах происходит эпохальная пере стройка систем производства необходимых благ и эксплуатации энергетических ресурсов, которая постепенно вытесняет человеческий трудовой ресурс, заменяя его алгоритмами и механизмами автоматизации. Нарастает неравенство между теми, кто владеет, и теми, кто потребляет, между полами и поколениями, между различными общинами, или человеческими «расами», оседлыми или мигрирующими. В то же время исчезает различие между самими этими расами и полами, между социальными слоями и классами, а средства сообщения делают неважным уровень образования и накопленного опыта. Будущее человечества становится все более неопределенным.
Произошел переход от мира религиозных и идеологических противостояний к миру безразличия к религии и идеалам, в котором религиозные практики усугубляют склонность к фундаментализму (не только исламскому, являющемуся наиболее сокрушительным, но и связанному со всеми классическими и современными религиозными традициями). Исчезновение значимых систем мысли, духовных и светских, философских и политических, делает крайне непостоянной и неощутимой любую систему ценностей; законы утрачивают смысл, институты -- авторитет, общественные деятели -- престиж. Социальное выравнивание не приводит к сплочению, напротив, порождает бесконечные конфликты. Какое будущее нас ждет?
Живя в период подобного радикального перехода, бесполезно пытаться представить себе будущее. Ярким примером здесь могут служить экономические «науки». После по крайней мере трех столетий максимального доверия прогнозам их представителей (от Адама Смита и Маркса до Кейнса и многих других священнослужителей новой светской религии, описывающей и пророчащей будущее целых народов и отдельных людей) сегодня «экономисты» понижены до ранга предсказателей, основывающихся в своих прогнозах на таинствах банкротств и глобализации.
Пятьдесят лет прошло с момента публикации Голой обезьяны этолога Дезмонда Морриса2, по мнению которого человек отличается от других животных чуть ли не одной лишь его гладкой кожей. И мы снова задаемся вопросом: кем на самом деле является человек, что делает его особенным, даже богоподобным в религиозном откровении? Можно вспомнить об интуитивных догадках Клайва Стейплза Льюиса, написавшего в 1943 г. книгу об «упразднении человека»3. Еще тогда он предполагал, что человек способен путать реальность со своим восприятием, которое может отвечать очень разнообразным и сложным системам ценностей (например, индийское понятие «сатья» или китайское «дао»), чтобы изложить неопределенное течение ежедневных отношений, устанавливаемых между человеком и тем, что его окружает. Льюис анализирует иллюзию «власти человека над природой», отмечая, что в основном она сводится к власти некоторых людей над другими, подчас предшественников над их преемниками.
Это как раз тот период, который мы переживаем, -- постмодерн, определяемый всеми по-разному и переходящий теперь в постглобализацию в силу чувства отторжения того идеала мира «без границ» и без ограничений, который получил определение «конца истории», реализованного рая. Мы по ту сторону конца, в «конце конца» истории, и вновь все ставится под сомнение. Молодые поколения чувствуют себя обманутыми предыдущими. Человек сам меняется; согласно Льюису, мы становимся «людьми без груди», неспособными дышать, без души, без сердца, или нас всецело определяет «большое ухо» Ницше4, мы превращаемся в людей, согнутых над маленьким экраном, полностью зависящих от анонимного потока информации и изображений, над которым мы не имеем никакого контроля.
Это конец человечества? Это начало нового гуманизма? Биоэтика говорит о «трансгуманизме», постчеловеческом существовании в попытке изменить и «улучшить физические и когнитивные способности человеческой личности и применить новые технологии к человеку с тем, чтобы исключить нежелательные и ненужные аспекты человеческое состояния -- страдание, болезни, старение и даже саму его смертную природу, как утверждает Ник Востром5, знаменосец этой новой вехи прогресса. По его мнению, трансгуманизм -- это новая парадигма человеческого будущего, объединяющая ученых из различных областей (искусственный интеллект, неврология, нанотехнологии и другие исследования в области прикладной биотехнологии), философов и представителей культуры, преследующих одну и ту же цель: изменить, улучшить человеческую природу и продлить жизнь. Это окончательное слияние науки с религией.
Нас ждет новый век изменений, возможно, новых войн и противостояний, что уже происходит во многих странах и выражается в постоянных всплесках радикального исламского терроризма, сопрягающего свои цели с идеей «мировой революции», но не по Марксу, а согласно Корану. Поэтому необходимо продолжать размышления о событиях в России 1917 г., ведь в них, вероятно, скрываются те ответы, которые человечество ищет посей день.
Уроки забытой революции
Сегодня все меньше исследователей обращается к событиям, произошедшим в Петрограде в 1917 г. И все же в этих событиях немало аналогий с проблемами современности. Стоит упомянуть некоторые из них как повод для размышления.
События первых 20 лет XX в. во многом подготовили почву для революционного поворота. После катастрофической войны с Японией 1904-1905 гг. и первого подавленного восстания -- «кровавого воскресенья» 9(22) января 1905 г. -- царская монархия была вынуждена начать фазу серьезных реформ: от создания парламентской системы посредством учреждения Государственной Думы до указа о веротерпимости, впервые (и последней в Европе) наделив своих граждан правом на свободу совести. Преобразования, осуществлявшиеся мини стром Витте в 1905-1906 гг. и главой правительства Столыпиным в 1906-1911 гг., вывели Россию из болота исторической отсталости, за короткое время превратив ее в страну с самой развитой промышленностью в Европе после Великобритании и Германии. Убийство Столыпина 1(14) сентября 1911 г. фактически означало конец реформ и начало решающего революционного кризиса, вызванного не предусмотрительным вступлением России в войну в 1914 г. Другим символическим событием стало убийство Григория Распутина 17(30) декабря 1916 г. Неся в значительной степени ответственность за политический паралич царизма, он был единственным, кто смог бы убедить Николая II выйти из катастрофической войны. Царь не сумел отреагировать на уличные беспорядки 8 марта 1917 г.6, в результате чего вспыхнула революционная буря, из-за паралича всех российских институтов приведшая к власти большевиков. Г ражданская война между красными и белыми продолжалась до 1921 г., а режим тем временем создал концентрационные ла геря и суды «красного террора». За 20 лет прошла целая эпоха, что не так часто наблюдается в истории человечества.
Эти и многие другие события сопровождались пророчествами и комментариями в различных сферах проявления человеческого духа. Русские создали символистскую и футуристическую поэзию, додекафоническую музыку, абстрактное искусство и супрематизм, экзистенциальную философию и теорию партии-рулевого, богословскую софиологию и неопатристику и даже классический балет и анализ сказок, наряду со многими нюансами и инновациями науки и культуры. Визионеры «космизма» (Федоров, Вернадский, Флоренский, Циолковский) сумели спрогнозировать полеты в космос и Интернет, и не случайно сегодня снова возник живой интерес к ним. В апокалиптическом исступлении мира, идущего к погибели или возрождению, русские чувствовали себя наделенными задачей построения своего рода ковчега для спасения всех видов человеческого творчества, и на самом деле многие из них в конечном счете оказались втянутыми в водоворот событий новой эпохи.