Сто лет спустя через средства массовой информации в России и во всем мире на социум вновь излился поток печатной и словесной «продукции». Среди различных выраженных позиций выделяются три течения: оптимисты считают, что революция не была неизбежна; пессимисты утверждают, что она произошла бы в любом случае, даже если события развивались бы по-другому; есть и третья группа, которую мы могли бы назвать апокалиптиками, они усматривают в событиях 1917 г. некое пророчество относительно будущего России и всего мира.
По мнению оптимистов, было достаточно того, чтобы царь избежал войны (или выиграл ее) и не отрекся в панике от престола, -- тогда все было бы хорошо. В конце концов, Россия в первые годы столетия начала целый ряд политических, экономических и социальных реформ, которые, будучи доведены до конца, обеспечили бы стране светлое будущее. Это мнение некоторым образом укрепляет надежды реформаторов относительно будущего самой России; многие ожидают от президента Путина поворотных реформ после почти двух десятилетий «нового застоя». Эти ожидания также связаны с надеждой на подъем Европы и мировой экономики, находящихся в кризисе с середины двухтысячных годов.
Пессимисты же опираются среди прочего на примеры других стран: в Гер мании, Италии и Испании не было никакой революции, но там все равно установилась диктатура, и мир погрузился в катастрофу Второй мировой войны. Этот урок, перенесенный в настоящее, говорит нам о том, что нельзя остановить гнев отверженных, страдающих социальных классов, масс, истерзанных эксплуатацией имущих. Следовательно, нас ждут очень темные времена.
Апокалиптическое видение относится прежде всего к религиозным движениям и экстремальным по своему характеру идеологиям, они видят в революции «испытание», «очищение», необходимое для нахождения правильного пути. Управление этим обновлением приписывают Церкви -- «обращенной к народу» -- и предпочтительно мессианскому появлению «сильного человека», поддерживаемого религиозными идеалами и способного объединить всех людей доброй воли, каким представляется многим (в России и за рубежом) президент России Владимир Путин.
Все эти представления зачастую пропускаются через общественное мнение как в России, так и в других странах, даже в пределах одних и тех же социальных структур и религиозных общин. Московская патриархия, например, постаралась не занимать какую-либо определенную позицию, организовав научную конференцию, состоявшуюся 18 февраля 2017 г. в Храме Христа Спасителя, в работе которой приняли участие различные культурные, общественные деятели и представители самой Церкви. Митрополит Иларион (Алфеев), председатель Отдела внешних церковных связей Московского патриархата, ограничился лишь фаталистическим сопоставлением революции с другими трагическими событиями русской истории (татарским игом, Смутным временем XVII в., войной с Наполеоном), напомнив о том, что Церковь пережила все это, оставаясь всегда рядом со своим народом. Гораздо более определенным стало заявление от 10 марта 2017 г. другой части Русской православной церкви, Зарубежной, «царистской», возникшей после революции и сегодня официально вернувшейся в лоно Московского патриархата. Она считает, что восстановление «завещанной Богом» власти в сегодняшней России необходимо для спасения мира.
Позднее, после первых заявлений представителей церковного мира, патриарх Московский Кирилл (Гундяев) лично выступил 29 марта 2017 г., неожиданно сославшись на суждения, высказанные в 1918 г. авторами знаменитого сборника статей Из глубины7. Главная вина за революцию, заявил глава Русской церкви, лежит на интеллигенции. «Все, что произошло в ХХ в., эта мясорубка, которая перемолола всю интеллигенцию, не является ли органическим следствием страшных преступлений, которые интеллигенция совершила против веры, против Бога, против своего народа, против своей страны?» -- задался вопросом патриарх, выступая на заседании палаты попечителей патриаршей литературной премии. По словам Кирилла, «война исторических аргументов продолжается и сейчас. Общество до сих пор не примирилось в полной мере в том, что касается оценки событий сто летней давности. Наверное, трактовки останутся разными, но необходимо сделать все, чтобы их разнообразие не провоцировало новых гражданских конфликтов. Слишком много крови было пролито, слишком большая цена была заплачена за то, чтобы мы могли преодолеть в наших сегодняшних реалиях последствия былой смуты, исключить возможность ее влияния на нашу жизнь... Революция была великим преступлением.
И те, кто обманывал народ, кто вводил его в заблуждение, кто провоцировал его на конфликты, преследовали совсем не те цели, которые они открыто декларировали. Была совсем другая повестка дня, о которой люди совсем даже не помышляли». По его словам, те, кто совершил революцию, «пал жертвой последующих репрессий»; в основном революционеры были теми, «кто проливал невинную кровь, кто пытал и мучил». В столетнюю годовщину революции патриарх призвал всех не игнорировать необходимость уделять надлежащее значение этому событию, чтобы не допустить его повторения. «Из этих грозных событий столетней давности мы должны вынести очень важное заключение: мы должны своей добродетелью искупить свои грехи и грехи наших предков. Мы должны построить общество доброе, справедливое, где должны изживать грех из своей личной и общественной жизни. Мы должны видеть скорбь другого человека»8, -- пришел к заключению глава Русской церкви.
Мощные слова патриарха вызвали неоднозначную реакцию в стране. Многие отметили, что, прежде чем обвинять, церковь должна первой критиковать саму себя и признать свои прошлые грехи. Это касается как позиции царистской «государственной церкви», так и церковных компромиссов с советской властью и самим Сталиным. По мнению консерваторов, вина Синода церкви во время революции заключалась в том, что он, поддержав Временное правительство, не заступился за царя с тем, чтобы предотвратить его отречение. Например, доцент Московского государственного университета, историк Федор Гайда высказался следующим образом: «Но Синод и до, и после, и во время Февральской революции находился в очень сложной ситуации. В эти годы члены Синода и епископат в целом имели стойкую репутацию ставленников Распутина... или церковной бюрократии, у которой нет духовного авторитета»9. По мнению критиков церкви и патриарха, по-прежнему очень распространенных в России, сегодня церковь, вернувшись к роли сторонника государственной власти, скорее пытается «стирать грязное белье», указывая на чужие грехи прошлого.
Впрочем, президент Путин решил не отмечать столетнюю годовщину революции каким-либо официальным актом или церемонией, ограничившись сухим заявлением, сделанным еще 1 декабря 2016 г. перед палатами российского парламента, в ежегодном послании Федеральному Собранию. По этому случаю российский лидер, отчасти предвосхищая призыв патриарха, просит «относиться с уважением к нашей общей истории», цитируя в связи с этим высказывание философа Алексея Лосева. «Недопустимо тащить расколы, злобы обиды прошлого в нашу сегодняшнюю жизнь. Давайте помнить, мы единый народ, мы один народ и Россия у нас одна!»10 -- заключил он под аплодисменты всех депутатов и сенаторов, и прежде всего партии большинства, как раз носящей название «Единая Россия» и фактически возглавляемой самим Путиным. Впрочем, некоторые представители либеральной оппозиции отметили, что официальная позиция президента и правительства России фактически не позволяет осветить причины тех преступлений, которые начались в 1917 г.; они предпочитают оставлять российское общество в состоянии забытья с тем, чтобы прошлое не ассоциировалось с современным авторитаризмом, «современным большевизмом», о котором заявил лидер либеральной партии Григорий Явлинский11.
Таким образом, не так просто дается память о революции, и даже если внять призыву патриарха Кирилла и президента Путина не продолжать «войну аргументов», широкое и общее размышление на эту тему все же желательно. Впрочем, сегодня вопрос об интеллигенции как никогда актуален не только в России; необходимо принимать во внимание глубокий кризис управляющих классов современного общества, да и о «религиозном возрождении» и роли церкви в современном российском обществе можно сказать немало.
Дезертирство царя и конец установлений
Как многие отмечают, Россия рухнула в пропасть революции не в результате необратимого краха ее социальных компонентов или полного провала ее политических и экономических мер. Если революции XVIII в. в Англии, Америке и Франции можно воспринимать как события, связанные с выходом из средневекового мира, с концом аристократических династий перед лицом нового буржуазного и индустриального мира, то разговор о крахе престола Романовых представляется более сложным.
С одной стороны, наблюдаются различные аналогии с предыдущими революциями, в частности с Французской революцией 1789 г. На мысль о пирожных, которые Мария-Антуанетта призывала есть вместо хлеба, наводит гнев женщин 8 марта, просящих хлеба у отсутствующего государя, который в своем дневнике отметил день 23 февраля (8 марта) как ничем не примечательный, рядовой, закончившийся вечерним чаепитием (как и другие дни вплоть до 27 февраля)12. Породненные с европейскими дворами, русские монархи, в чьих жилах почти не текло русской крови, были очень далеки от народа. Николай II жил в искусствен ном мире, а его частные интересы были малозначительны, хотя и не столь явно скандальны как при версальском дворе. Образ «святого царя» связан в основном с его мученической смертью (и смертью его семьи) в Екатеринбурге летом 1918 г.; во всем остальном религиозность последних русских монархов вызывает ряд сомнений (примем во внимание суеверное подчинение Распутину).
Одной той жестокости, с которой царь расправился с демонстрантами в «кровавое воскре сенье» 9(22) января 1905 г. (восстание, причиной которого послужило отчаяние, вызванное бедственным положением народа), должно было быть достаточно, чтобы воспрепятствовать вознесению на алтари царя, оказавшегося в данной ситуации не на высоте ни с политической, ни с моральной точки зрения. Его отречение от священной роли и отказ от престола в соответствии с самой православной традицией граничат с отступничеством от истинной веры.
С другой стороны, ту же самую ситуацию можно увидеть в ином свете, и тогда революция представляется гораздо более сложным явлением. Неуверенность царя стала очевидна именно в 1905 г., после катастрофической войны с Японией и перед лицом уличных протестов, но это привело к глубоким изменениям, если не в административной структуре (Дума была очень незрелым и неэффективным парламентом, а правительство не имело прочной основы для своей деятельности), то по крайней мере в настроениях общества. Время между революциями 1905 и 1917 гг. -- самый обширный период разнообразных дискуссий и социальных, культурных и религиозных предложений за всю русскую историю, тот самый Серебряный век, который оказал влияние на всю современную мировую культуру. В отличие от предшественников XIX в., зажатых между железной цензурой Николая I и анархистско-популистским периодом разброда Александра II, философы и поэты начала ХХ в. начали открытый публичный пересмотр не только реформ или установлений, но и самой истории и призвания России, ее вклада в возвышение человеческой души.
Впрочем, для русской истории характерно чередование коротких моментов необыкновенной открытости и творчества с длительными политическими и идеологическим застоями. Достаточно вспомнить о времени построения мифа о Москве -- Третьем Риме (XV-XVI вв.) или о реформах Петра Великого, не говоря уже о «сказочных сороковых» XIX в., прошедших в дебатах между славянофилами и западниками. Еще один пример -- недавние 90-е гг. прошлого века, с их выходом из коммунизма, закончившиеся наступлением длительного периода путинской «стабильности», конца которому до сих пор не видно. Речь идет об историко-географическом факторе, связанном с чередованием долгих зим и коротких оттепелей на территории России. Дело в том, что революция не стала громом среди ясного неба, она не поразила своим внезапным взрывом, а напротив, произошла из-за неизбежной потребности России обрести себя вновь, уничтожив все и начав с нуля.
Ниже мы рассмотрим различные и противоречивые позиции интеллигенции Серебряного века, но сейчас для нас важнее вновь обратиться к вопросу об отречении Николая II от престола. Возвращаясь к цикличности многих русских революций, необходимо отметить, насколько они связаны с разным пониманием принципа власти, или самодержавия. Речь идет об одной из составляющих идеологической триады царизма в XIX в., опиравшегося на единство «самодержавия -- православия -- народности». Это действенный синтез, но его не так просто интерпретировать. Фигура царя восходит к имперским притязаниям России, которые рассматривались как «божественная миссия» после падения Византийской империи и Константинополя (Второго Рима) под натиском Османской империи в 1453 г. Это новая редакция древнего идеала restauratio imperii, вдохновившего последнего из римских императоров, Юстиниана, который в VI в., после того как варварские нашествия уничтожили Западную империю, решил восстановить величие Рима. Именно с этого момента мы говорим о «византийской» империи, за которой последовали в IX в. Священная Римская империя Карла Великого и различные западные образования германских Оттонов, католической Франции и Испании и др., включая амбиции папства в первой половине второго тысячелетия. Мы не будем сейчас углубляться в рассмотрение и сопоставление этих великих исторических перспектив.
Русский царизм -- одна из подобных вариаций, даже можно сказать «окончательный» вариант: «Третий Рим, четвертому не бывать», -- утверждал Филофей Псковский в начале XVI в. На самом деле будут и другие, в самой России и других странах вплоть до современных форм империализма. Наиболее привлекательным кажется именно апокалиптический тон московской теории, которая не ограничивается принятием вызова турецких «агарян», уничтоживших византийцев. Османские султаны не были ни первыми, ни последними, кто представлял собой милленаристскую личину Антихриста, который на протяжении веков обозначался многими религиозными персонажами и средневековыми политиками, от Мухам меда до Льва Исавра, от Саладина, Чингисхана и Фридриха II до различных пап и антипап, следовавших один за другим на протяжении веков. Русская вариация этой «последней» схватки истории появилась еще до московского «Третьего Рима», когда самой Москвы не существовало, и заключается в самосознании русских от самого их начала в Киевской Руси конца первого тысячелетия.
Ощущение «незавершенности» русских обусловлено особым моментом их появления в истории. Российское государство, основанное князем Владимиром, как передает Повесть временных лет, было образовано при Крещении 988 г. на реке Днепр, там, где возвышалась «мать городов русских» -- Киев, чье название означает «прохождение Кия», фигуры скорее мифологической. Это место было выбрано с тем, чтобы способствовать развитию южного пути «из варяг в греки», что явилось историко-экономическим фактором рождения нового государства. Но оно также имеет и символическое содержание, отражая сущность Киевской Руси как приграничной территории (Украина, реально исполняемая функция русской земли) не только между Востоком и Западом, но и между древним и со временным мирами.