Итак, нет шведского и вообще скандинавского социализма, поскольку рыночная, т. е. конкурентная, экономика скандинавских стран имеет в своей основе плюрализм форм собственности, включая частную. «Китайский социализм», строго говоря, вряд ли отвечает строгим критериям социалистической концепции: насколько можно судить, по своему устройству он очень близок к тому образцу, который был принят в Советской России под наименованием «государственного капитализма» при переходе в начале 1920-х годов к новой экономической политике. Суть этой политики заключалась в допущении в определенных, хотя и очень широких, пределах хозяйства рыночного типа при сохранении руководящих, «командных» высот в экономике и безусловном политическом господстве коммунистической партии и государства «диктатуры пролетариата». При этом, однако, следует иметь в виду, что нэп по своей природе не создает завершенной социально-экономической модели, это лишь переходная ступень к каким-то иным альтернативным друг другу моделям. Временный и переходный характер нэпа прекрасно осознавался политическим руководством СССР: да, Ленин утверждал, что нэп -- это всерьез и надолго. Но Ленин никогда не заявлял, что нэп -- это навсегда, -- так отвечал И. В. Сталин своим оппонентам, критикующим его за свертывание нэпа и отход тем самым от ленинских заветов (Сталин 1949a, 171, 186-187). В конце 1920-х годов выбор был совершен и страна пошла по пути так называемого сталинского социализма. Китай за последние десятилетия, вне всякого сомнения, добился впечатляющих экономических успехов, однако незавершенность практикуемой им социально-экономической и политической модели уже достаточно ярко проявляет себя: об этом можно судить хотя бы по росту численности и объемов капиталов «новых китайцев», а следовательно, о растущей социальной дифференциации общества. Остается надеяться, что китайское руководство осознаёт этот факт и выработало (или разрабатывает) модели дальнейшего развития общества.
Что касается вариантов синдикального, коммунального, кооперативного, а тем более анархического социализма, то эти теоретические конструкции являются нежизнеспособными и тупиковыми уже сами по себе; некоторые из них доказали нежизнеспособность на практике.
Помимо внутренних противоречий, указанные концепции содержат один внешний, общий для всех, порок: они не обеспечивают достижения главной системной цели социализма -- управления социальными процессами на рациональных основаниях. Для этого требуется единый и единственный в национальном (в идеале -- в мировом) масштабе центр принятия управленческих решений, планирования и осуществления оперативного управления процессами производства и распределения продуктов. Понятно, что таким центром выступает публичная власть -- государство. Поэтому следует признать безусловно правым Л. Мизеса, этого бескомпромиссного и последовательного критика социалистической идеи: термин «государственный социализм» есть плеоназм (т. е. вид тавтологии). Мизес констатирует, что социализм -- это социальная система, основанная на общественной собственности на средства производства. В социалистическом обществе все материальные ресурсы принадлежат государству, которое ими и распоряжается. Отсюда следует, что государство является единственным работодателем и что никто не может потреблять больше, чем выделило государство на его долю. Термин «государственный социализм» -- плеоназм; социализм всегда по необходимости является государственным (Мизес 2006, 73) Признание критики Л. Мизеса, адресуемой теоретикам социализма, справедливой отнюдь не означает, что он бесспорен в позитивной части своих построений. Однако это выходит за преде-лы предмета данной статьи. М. А. Бакунин, критикуя социалистическую концепцию К. Маркса, формулирует ряд совер-шенно верных суждений. Однако это не является свидетельством его правоты (как и Л. Мизеса) в конечных выводах..
Примечательно, что все идеологи социализма, начиная от Луи Блана и Фердинанда Лассаля и заканчивая М. И. Туган-Барановским, исключая, пожалуй, лишь анархических социалистов, прежде всего М. А. Бакунина11, признают если не исключительную, то исключительно важную роль государства в социалистической модели общества. Например, М. И. Туган-Барановский после долгих (и не всегда бесспорных) рассуждений совершенно определенно констатирует: «Социалистическое государство станет наиболее важной хозяйственной организацией будущего. Именно оно должно в большинстве случаев заменить собой современного капиталистического предпринимателя. Государство должно занять место торговца нашего времени» (Туган-Барановский 1996, 361 и сл.).
Возвращаясь к Л. Мизесу, как мне представляется, следует дополнить его в целом безусловно верную мысль одной чрезвычайно важной деталью.
Для того чтобы обеспечить рациональное управление социалистическим хозяйством, необходимо сосредоточить все факторы производства в одних руках, в едином центре принятия решений. Как мы выяснили, таким единым и единственным центром может выступать только социалистическое государство. Поэтому совершенно не случайно то, что главным пунктом программы, принятой VI съездом партии большевиков, состоявшимся накануне Октябрьской революции, было требование национализации всей промышленности и банков. Эта программа была в целом выполнена в течение 1918-1920 гг. В результате государство и стало тем самым единственным работодателем, о котором говорит Л. Мизес. Строго говоря, его указанное положение нельзя считать каким-то открытием, поскольку именно это констатировал и вождь большевиков В. И. Ленин в программной книге «Государство и революция», написанной им также летом 1917 г.: при социализме все общество должно стать единой конторой и единой фабрикой с равенством труда и равенством платы, а все члены общества должны сделаться служащими и рабочими этого единого всенародного государственного синдиката (Ленин 1974, 101).
Этого одного, однако, недостаточно. Дело в том, что решение проблемы не может быть ограничено только национализацией вещественных факторов производства. Нет необходимости говорить о том, что важнейшим фактором производства является труд. Поэтому наряду с национализацией вещественных факторов производства национализации объективно подлежит и человеческая способность к труду. Только при таком условии возможно возникновение целостной и внутренне непротиворечивой социалистической хозяйственной системы. Способность к труду отделяется, таким образом, от своего носителя и поступает в ведение и распоряжение социалистического государства. Следовательно, ситуация не ограничивается тем, что у работников остается единственный работодатель -- государство, которое, опираясь на обобществленные средства производства, определяет меру потребления каждого, как это правильно отмечает Л. Мизес; каждый трудоспособный человек становится элементом (звеном) социалистической системы хозяйства, и государство берет на себя функцию распоряжения способностью к труду каждого работника, осуществляя планомерное перераспределение работников по отраслям хозяйства и территории странысообразно общественным интересам и потребностям, точно так же, как оно поступает в отношении государственных вещественных факторов производства.
Думается, что против такой трактовки не стали бы возражать вожди Октябрьской революции, включая В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого; впрочем, она подтверждается и практикой первых лет советской власти, когда, с одной стороны, первый КЗоТ РСФСР (1918 г.) исключил договорное начало из системы регулирования трудовых отношений, а с другой -- были введены суровая уголовная ответственность за «трудовое дезертирство» (т. е. за «самовольный» уход с работы) и практика государственного перераспределения трудовых ресурсов.
В дальнейшем, после кратковременного (менее десяти лет) перерыва на новую экономическую политику, партийно-государственное руководство страны вернулось к построению социализма, и по мере формирования системы закономерно и последовательно происходил и процесс национализации рабочей силы в стране. Как мне представляется, процесс становления социалистической хозяйственной системы завершился к концу 1930-х -- в 1940-е годы, когда под страхом уголовной ответственности был запрещен «самовольный уход» с работы (т. е. увольнение по собственному желанию), введена уголовная ответственность за прогул и нормативно закреплена возможность публичной власти осуществлять мобилизацию трудовых ресурсов и осуществлять «переброску» ее по территории и по отраслям хозяйства.
Таким образом, была создана завершенная во всех своих элементах социалистическая система хозяйства, хозяйственный механизм, который, благодаря сосредоточению в руках государства всех без исключения факторов производства, позволял ему по своему усмотрению (т. е. исключительно на рациональных началах) осуществлять управление экономикой. Цель была достигнута, а это позволяло приступить к достижению более высокой цели -- построению будущего коммунистического общества.
Формулируя этот вывод, я не даю никаких оценочных суждений -- ни относительно эффективности возникшей системы, ни относительно ее этической ценности, ни, наконец, относительно ее коммунистических перспектив. Здесь описана исключительно логика развития этой системы применительно к изначально заданной ею парадигме.
Целостность этой системы, как представляется, начала деформироваться уже с середины 1950-х годов, когда рядом нормативных актов были либо вовсе ликвидированы, либо существенно ограничены элементы принудительности в области применения общественного труда, прежде всего отменена уголовная ответственность за совершение чисто дисциплинарных правонарушений (Указ Президиума Верховного Совета СССР от 25.04.1956 «Об отмене судебной ответственности рабочих и служащих за самовольный уход с предприятий и из учреждений и за прогул без уважительной причины». Ведомости Верховного Совета СССР 10: 203). Проведенные меры, несомненно, весьма гуманны (разумеется, на фоне прошлого), однако их реализация нарушила целостность системы, ибо из нее был выведен важнейший структурный элемент -- труд. Поэтому совершенно не случайно то, что практически немедленно потребовалось проведение мер, направленных на восстановление этой целостности: была принята целая серия нормативных актов, предусматривавших разные виды ответственности за извлечение нетрудовых доходов и вообще за ведение паразитического образа жизни. Понятно, что это был паллиатив, полумера, неспособная обеспечить решение возникшей проблемы. В условиях «сталинского», точнее говоря истинного, социализма такой проблемы не существовало вовсе, поскольку рабочая сила практически целиком находилась в ведении публичной власти.
В заключение сформулируем тезис самого общего характера. К. Маркс был абсолютно прав, когда утверждал, что экономический строй общества определяет все (или почти все) другие стороны его жизнедеятельности. Однако он в такой же мере неправ, когда пытается абсолютизировать этот свой вывод, распространяя на всю историю человечества. Социалистическое общество, неизбежность перехода к которому «научно» предсказывал социалист и коммунист Маркс, является блестящим опровержением этой его концепции, ибо, как мы видели, функционирующее на началах разума социалистическое государство с неизбежностью сосредоточивает в своих руках и право, и экономику, которые оно использует в качестве инструментов для осуществления своей рациональной деятельности в достижении, разумеется, эвдемонических целей, т. е. водворения всеобщего счастья людей. Этот тезис прекрасно иллюстрирует Н. И. Бухарин (достоинствам которого как марксистского теоретика, как известно, весьма лестную оценку давал В. И. Ленин). «Каковы характерные признаки диктатуры пролетариата?» -- задается вопросом Н. И. Бухарин. И дает ответ: «Характерной чертой диктатуры пролетариата является то, что государственная организация непосредственно связана с базисом общества, с производством, причем экономические организации являются составной частью государственного аппарата. Таким образом “вторичное” (надстройка) регулирует “первичное” (базис) -- и ничего ужасного в этом нет» (Бухарин 1989, 208). Странно, что Бухарин не видит во всем этом «ничего ужасного». Если «экономические организации являются составной частью государственного аппарата», если государство регулирует экономические (базисные) отношения, то, спрашивается, что в этой связке является «базисным», а что «надстроечным»? В такой трактовке «базис» -- исключительно пассивный объект управленческой активности «надстройки», поэтому от Марксовой диалектики «базиса» и «надстройки» ничего не остается. Спрашивается, ужасно это или не ужасно? Судить, конечно, приверженцам марксизма: то, что марксисты делают с марксизмом -- их личное дело, боюсь только, что Маркс глядел далеко вперед, когда на склоне лет заявил однажды, что он, Маркс, -- не марксист.
2.3 Социализм: политические следствия
Важнейшим свойством социалистического общества выступает принципиальный монизмв организации публичной власти. Этот монизм имеет несколько взаимосвязанных аспектов. Важнейший из них -- стремление социалистической (коммунистической) партии к овладению и удержанию государственной власти. Тем самым, соответственно, обеспечивается полное господство одной этой партии в политической системе страны. Фридрих Ницше, который, судя по процитированному выше О. Шпенглеру, как раз и входил в число тех девяти или десяти людей, которые понимали социализм «во всех его крайних исторических последствиях», причем уже в то время, когда он существовал лишь в качестве концепции, писал: «Социализм есть фантастический младший брат почти отжившего деспотизма, которому он хочет наследовать; его стремления, следовательно, в глубочайшем смысле слова реакционны. Ибо он жаждет такой полноты государственной власти, какою обладал только самый крайний деспотизм, и он даже превосходит все прошлое тем, что стремится к формальному уничтожению личности; последняя представляется ему неправомерной роскошью природы, и он хочет реформировать ее, превратив ее в целесообразный орган коллектива. В силу своего родства он всегда появляется поблизости всякой чрезмерной развитой власти, как старый типичный социалист Платон -- при дворе сицилийского тирана; он приветствует могущественное государство эпохи цезарей (а при случае и содействует ему), потому что, как сказано, он хочет стать его наследником. Но даже это наследство было бы недостаточно для его целей, он нуждается в такой верноподданнической покорности всех граждан абсолютному государству, какая еще не существовала доселе, и так как он уже не может рассчитывать на старое религиозное благоговение перед государством, а, напротив, непроизвольно должен содействовать его устранению -- потому что он стремится к устранению всех существующих государств, -- то ему остается надеяться лишь на краткое и случайное существование с помощью самого крайнего терроризма. Поэтому он втайне подготовляется к террористической власти и вбивает в голову полуобразованных масс, как гвоздь, слово “справедливость”, чтобы совершенно лишить их разума (после того, как этот разум уже сильно пострадал от полуобразованности) и внушить им добрую совесть для той злой игры, которую они должны разыграть. Социализм может послужить к тому, чтобы особенно грубо и внушительно убедить в опасности всякого накопления государственной власти и в этом смысле внушить вообще недоверие к государству. Когда его хриплый голос присоединяется к боевому кличу “как можно больше государства” то сначала этот клич становится шумнее, чем когда-либо; но скоро с тем большей силой доносится и противоположный клич: “как можно меньше государства!”» (Ницше 1998, 387) В этом высказывании Ф. Ницше стоит обратить внимание на следующие моменты. Во- первых, социализм здесь рассматривается применительно к средствам своей реализации, и это крайне важно, поскольку речь идет не о намерениях и даже не о целях (они могут быть сколько угодно благочестивы и гуманны), а именно о средствах. Средства, если они адекватны, вытекают из существа социального явления и тем самым определяют его, и тем самым нередко опровергают и намерения, и цели (которыми, как нередко оказывается, была вымощена дорога в ад). Во-вторых, Ницше, пожалуй, не так уж и прав, когда говорит о том, что социализм -- младший брат деспотизма. Впрочем, он при этом употребляет термин «фантастический», поэтому, скорее всего, имеет в виду не «реальный», практический социализм, а современную ему теорию социализма, которая являет-ся «фантастической» именно потому, что это теория, не воплощенная на практике. На самом деле социализм и деспотизм могут вполне померяться возрастом. В-третьих, неправ Ницше (которого, кажется, нельзя причислить к сторонникам либеральной идеологии), возглашая «как можно мень-ше государства». Для него, перефразируя его же самого, это «либеральное, слишком либеральное». Впрочем, возможно, Ницше как раз и полагает, что зло социализма заключается и в том, что оно способно порождать свою противоположность -- зло либерализма. Но это уводит нас в сторону критики теории либерализма..
Стремление взять и удержать в своих руках всю полноту государственной власти является для социалистической партии важнейшей и совершенно самостоятельной целью, поскольку это исключительное условие существования общества, организованного на социалистических началах. Обратим в связи с этим внимание лишь на два момента.
С одной стороны, социалистическая (коммунистическая) партия должна обладать всей полнотой политической власти для того, чтобы поддерживать принципиальный монизм хозяйства -- ибо, в свою очередь, это выступает необходимым условием удержания политической власти. Логика здесь вполне очевидна: плюрализм форм собственности и хозяйственной деятельности с неизбежностью порождает социальную дифференциацию в обществе, т. е. возникновение различных социальных групп, обладающих каждая своими специфическими интересами; с течением времени эти социальные группы потребуют политического представительства, а это означает возникновение и политического плюрализма. Указанную опасность (которая исподволь генерировалась новой экономической политикой) прекрасно понимало руководство коммунистической партии в СССР уже во второй половине 1920-х годов. Вот что говорил по этому поводу И. В. Сталин, полемизируя со сторонниками Л. Д. Троцкого по вопросу о возможности построения социализма в одной стране: «[Не может быть сомнения в том,] что ежели мы не можем строить социализм, а революция в других странах затягивается, между тем как капитал у нас растет так же, как растет “сращивание” нашего народного хозяйства с мировым капиталистическим хозяйством, -- то, с точки зрения оппозиции, остаются только два выхода:
а) либо остаться у власти и проводить политику буржуазной демократии, участвовать в буржуазном правительстве...
б) либо отойти от власти, чтобы переродиться, и наряду с официальной партией образовать новую партию.
Вопрос стоит так: если мы не можем строить социалистическое хозяйство, то диктатура пролетариата, идя на все более и более серьезные уступки буржуазии, должна будет переродиться и поплестись в хвосте за буржуазной демократией.
Могут ли коммунисты согласиться вести буржуазную политику при перерождающейся диктатуре пролетариата?
Нет, не могут и не должны.
Отсюда выход: отойти от власти и создать новую партию, очистив дорогу реставрирующемуся капитализму» (Сталин 1948, 143-144). Понятно, что при таких условиях ни о каком «отходе от власти» и речи быть не могло. Следовательно, удержание власти выходит на первое место, становясь более важной целью, чем даже повышение эффективности общественного производства Несколько позднее, выступая на Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в апреле 1929 г., И. В. Сталин вполне определенно заявил: «Отличие советского общества от всякого другого общества в том именно и состоит, что оно заинтересовано не во всяком росте производительности труда, а в таком росте, который обеспечивает перевес социалистических форм хозяйства над другими формами, и прежде всего над капиталистическими формами хозяйства, который обеспечивает таким образом преодоление и вытеснение капиталистических форм хозяйства» (Сталин 1949b, 80)..