Материал: Коллектив авторов - История всемирной литературы Т.7 - 1991

этим шаги по переустройству всей политико-экономической системы не могли не вызвать капитализации Японии. Однако искусственный характер процесса «осовременивания сверху», форсированной модернизации, не мог не привести к сосуществованию старой и новой идеологий. Форма какое-то время оставалась прежней, как некое условие претворения нового. И это очень хорошо прослеживается на характере японской литературы, которая начала меняться лишь два десятилетия спустя.

В литературном мире Японии 70-х годов все шло по-старому, продолжала процветать развлекательная литература — гэсаку, что значит «сочинять ради забавы». Массовый читатель удовлетворялся комическими и поучительными историями, рассказами о злодейках. Состояние и характер литературы еще раз свидетельствовали о том, что новое сознание не созрело в недрах старого общества. Старая литература гэсаку не принимала участия в делах насущных. Ее функции были заданы традицией позднего Эдо (XVIII — начало XIX в.): доставлять наслаждение, забавлять читателя и наставлять его на путь добродетели в соответствии с конфуцианским принципом «поощрения добра и порицания зла». В своей сфере — острословия, живых диалогов, каламбуров, любовных сцен в «веселых кварталах», — т. е. в сфере литературы, предназначенной для развлечения, писатели гэсаку достигли большого мастерства, но границ, отведенных им, не переходили. Во

663

главе иерархии гэсакуся стоял Канагаки Робун (1829—1894). Сам он владел мастерством «развлекателя», еще в молодости постиг законы комической поэзии и был современным в том смысле, что потешался над нравами соотечественников. Он не считал зазорным подражать своим знаменитым предшественникам Сикитэй Самба и Дзиппэнся Икку и в духе первого написал «Болтовню о всякой всячине вокруг сковородки с мясом» (1871), а в духе второго «На своих двоих по западному миру» (1870—1876). Те же два незадачливых приятеля, герои Икку, путешествуют на сей раз по Европе, то и дело попадая впросак. Так автор выразил свое отношение к полуевропеизированному обществу, которое расхаживало в цилиндре и гэта, торопясь перенять все, что нужно и не нужно. Писатель не столько высмеивал, сколько смешил, по правилам комической прозы, но читателя это устраивало.

Другой знаменитостью тех лет был гэсакуся Такабатакэ Рансэн (1838—1885). Он получил образование при дворе сѐгуна, знал китайский, владел искусством хайку, каллиграфии, чайной церемонии и не собирался отказываться от своих привычек. В 1872 г. он основал собственную газету «Токио нитинити» («День за днем»), где и проводил свои взгляды.

Итак, главными элементами литературы гэсаку оставались острота (фуси) и юмор (коккэй), хотя она начала касаться текущих событий, но освещала их в традиционном духе. Если раньше проза такого рода была естественна, то теперь подражания Бакину, Икку, Сюнсуй пришли в противоречие с интересами общества.

663

ПРОСВЕТИТЕЛЬСТВО

Неудивительно, что новое поколение относилось к литературе гэсаку с пренебрежением, как к курьезу. Начинающие литераторы считали зазорным терять время на беллетристику, но зачитывались трактатами тех, кого принято называть «просветителями» эпохи Мэйдзи (1868—1911). Последние отдавали себе отчет в том, что если не изменится сознание, психология людей, то ничто не изменится, Япония не станет современным, независимым государством. Пытаясь воздействовать на сознание, они надеялись изменить строй жизни.

Огромным успехом пользовались в те годы сочинения Фукудзава Юкити (1834—1901), который вместо традиционных учений, буддизма и конфуцианства, предлагал воспользоваться «практическими знаниями» Запада, популярно излагая их в таких сочинениях, как «Все о странах мира» (1869), «За прогресс науки» (1872), «Общие сведения о цивилизациях» (1875). Настало время веры в свободу и равенство людей, о чем свидетельствовали выходившие одна за другой книги японских авторов: «О народных правах и свободе» (1879), «О свободе слова» (1880) Уэки Сисэй, «Об общественном равноправии» (1881) Мацусима Такэси, «О естественных правах человека» (1882) Баба Тацуй.

Доппо

Фотография

Кумирами молодежи были Смайлс, Милль, Бентам, Карлейль, Эмерсон. «Самопомощь» Смайлса, переведенная в 1871 г. под заголовком «Биографии выдвинувшихся своими силами людей западных стран», стала настольной книгой японцев. При таком интересе к социальным проблемам понадобились новые средства информации. Стало развиваться газетное дело. Газеты делились на «большие» и «малые». «Большие» печатали памфлеты на злобу дня, политические и философские трактаты, «малые» — совершенно не касались политической борьбы, описывали городские происшествия, печатали сочинения гэсаку, так называемые рассказы о цивилизации. Канагаки Робун публикует пародии на Фукудзава Юкити, на его «Популярное естествознание» — «Как пользоваться огурцами», на «Все о странах мира» отвечает пародией «Все о мире продажной любви», а по поводу излюбленного

664

девиза «цивилизация и просвещение» говорит устами героя: «А не является ли мода на все европейское лишь простым изменением внешности?»

За неимением собственной художественной литературы, отвечавшей запросам времени, новая интеллигенция обратилась к литературе переводной. Естественно, в выборе и интерпретации произведений сказывались ее вкусы. Первым произведением, привлекшим внимание к европейской беллетристике, был роман Бульвер-Литтона «Эрнст Малтроверс» (1878). Успех романа оказался настолько велик, что вслед за ним вышли «Вокруг света в 80 дней» Жюля Верна, «Приключения Телемака» Фенелона, «Ламмермурская невеста» и «Айвенго» В. Скотта, «Процесс нигилистов» П. Вернье, «Записки врача» А. Дюма, «Подпольная Россия» С. Степняка-Кравчинского, «Утопия» Томаса Мора. В 1882 г. просветитель Накаэ Тѐмин счел своим долгом сделать достоянием японцев «Общественный договор» Руссо. Переводилось прежде всего то, что могло принести пользу в деле познания мира и государственного устройства. Переводы пока что носили вольный характер. Известный специалист по Шекспиру Цубоути Сѐѐ в предисловии к переводу «Юлия Цезаря», который он уподобил пьесам традиционного кукольного театра дзѐрури, признавался: «Ввиду отличия многих идей и положений в пьесе от наших, я многое изменил: часть выбросил, часть прибавил». Об уровне оригинальной литературы и о вкусах читателя свидетельствовали видоизменившиеся заголовки романов. Так, «Война и мир» Л. Толстого (русские романы переводились пока с английского) превратился в «Плач цветов и скорбящие ивы, последний прах кровавых битв в Северной Европе», а «Капитанская дочка» Пушкина стала называться «Сердце цветка и думы бабочки. Удивительные вести из России» (1883), о чем упоминает Н. И. Конрад в очерке «Первый этап японской буржуазной литературы».

Содной стороны, читатель еще не отвык от трогательно-сентиментального тона «книг

очувствах» (ниндзѐбон), с другой — грезил политическими идеалами. В начале 80-х годов молодежь, принимавшая участие в демократическом движении «за свободу и народные права», открыла в литературе способ утверждения «свободы, равенства и братства». Появились сначала переводные, а затем отечественные политические романы (сэйдзи-сѐсэцу). «Юлий Цезарь» Шекспира прозвучал как «Последний удар меча свободы», а роман В. Скотта «Айвенго» имел подзаголовок «Политический роман».

Выбор и трактовка произведений определялись задачами самоутверждающегося класса. Будущий министр Одзаки Юкио писал в те годы: «Превратить себя в беллетриста... — такова сейчас задача наших политических деятелей». Первый оригинальный роман Тода Киндо под заголовком «Буря на море чувств. Рассказ о народных правах» появился в 1880 г. Большой успех выпал на долю «Прекрасного повествования об управлении государством» (1883) Яно Рюкэй, где рассказывалось о героической борьбе Фив против владычества Спарты. Новые сюжеты нередко уживались с традиционными конфуцианскими представлениями о совершенном правлении. В целом политический роман интересен не как художественное, а как политическое явление. После поражения движения «за свободу и народные права», в конце 80-х годов, политический роман сошел со сцены.

По мере того как рассеивались иллюзии, проходил утилитарный взгляд на переводческое дело, осознавалась постепенно самоценность литературы. В 1888 г. Фтабатэй Симэй перевел с русского два тургеневских рассказа «Свидание» и «Три встречи», которые, по признанию японских писателей, перевернули их представления о назначении писателя. Но русская литература переводилась пока главным образом с английского: в 1892 г. — «Преступление и наказание» Достоевского и лермонтовская «Тамань», в 1893 г. — «Казаки», в 1895 г. — «Крейцерова соната» Толстого. В 1896 г. Фтабатэй перевел «Асю», в 1897 г. — «Рудина» Тургенева. Большим влиянием пользуется французская литература: Гюго, Золя, Мопассан, в начале XX в. — Флобер, Гонкуры. Об Англии судили по сочинениям Дефо, Свифта, Шекспира, Байрона, Вордсворта. Влияние английской литературы было велико, его испытали такие впоследствии известные писатели, как Коѐ, Бимѐ, Тококу, Тосон, Доппо, Сосэки. Не меньшим было и влияние американской литературы: Лонгфелло, Марка Твена, Уитмена и особенно Эмерсона. С немецкой и английской поэзией познакомил японцев составленный Мори Огай сборник «Образы прошлого» (1889), куда вошли отрывки из «Паломничества Чайльд Гарольда» и «Манфреда» Байрона, «Песня Миньоны» из «Вильгельма Мейстера» и «Король Туле» из «Фауста» Гѐте, «Прекрасная рыбачка» Гейне и др. Это уже были переводы высокого качества.

Итак, для литературы раннего периода Мэйдзи характерна двойственная структура. С одной стороны, писатели гэсаку, приверженность старине, прежним жанрам, сознательная непритязательность и ограниченность задачи — потешать читателя. С другой — диаметрально противоположная тенденция: вера в освободительную миссию европейской культуры, приверженность публицистике, политическим трактатам

665

и полное пренебрежение той литературой, которая служила для массового читателя занимательным чтивом. Эти два пласта почти не соприкасались. Впрочем, те и другие не отдавали себе отчета в том, что невнимание к форме обрекает их замыслы на неудачу.

667

ЛИТЕРАТУРА ОБЩЕСТВА «КЭНЪЮСЯ»

В 1885 г. два молодых писателя Бимѐ и Коѐ организовали литературное общество «Друзей тушечницы» («Кэнъюся»). В первом же номере журнала «Гаракута бунко» («Всякая всячина») с юношеским задором Одзаки Коѐ сообщал читателю: «Мы собрались вместе, чтобы издавать ежемесячный журнал „Гаракута бунко“ для приятного времяпрепровождения и ради развлечения. Мы печатаем все, ничего не пропуская, от древних японских стихов до современных песен». И все же они понимали, что писать постарому, как это делали представители старшего поколения гэсаку, невозможно и что упреки Сѐѐ справедливы: литература не только забава.

«Кэнъюся» — это реакция на стремление модернизировать прозу; срабатывала охранительная функция культуры — приверженцы «Кэнъюся» вслед за Сѐѐ признавали независимость, самоценность литературы. Их уже не назовешь эпигонами, потешающими публику описанием веселых сцен в «кварталах любви». Они были взыскательны к стилю и взяли за образец не писателей позднего Эдо, а эру Гэнроку (1688—1703), «золотой век» культуры горожан, — повести Ихара Сайкаку и пьесы Тикамацу Мондзаэмона.

Опираясь на традицию, они внесли в литературу столько новизны, сколько выдерживала ее художественная плоть. Удачу Одзаки Коѐ критики объясняли тем, что он возрождал стиль Сайкаку, о чем свидетельствовала его повесть «Любовная исповедь двух монахинь» (1889), цель которой, по его собственному признанию, — вызвать у читателя слезы. В повести не указаны ни эпоха, ни место действия. Традиционный сюжет — две монахини, случайно встретившись,

668

Иллюстрация:

Утагава Кунисада (1786—1864). Хризантема.

Лист из серии «Соревнование цветов»

узнают, что любили когда-то одного человека, — был далек от современности. И все же повесть имела огромный успех. Читатель истосковался по привычному стилю и трогательным сюжетам, которые всколыхнули в его душе тоску по прошлому.

Далека была от проблем современной жизни и повесть Коѐ «Благоухающее изголовье.» (1890), напоминавшая повесть Сайкаку «Одинокая женщина, несравненная в любви». Шестидесятилетняя гетера Садаю рассказывает о былом. Она «не жаждала золота, не теряла голову перед мужчиной, сколь бы он ни был красив, и была известна как самая строптивая девица во всем квартале». Читателю нравилось узнавать подробности из жизни гейш, искусных не только в любви, но в поэзии и в музыке, ему доставлял удовольствие тот традиционный стиль, который принято называть «суй» или «ики» — сочетание элегантности с легкой развязностью. Его привлекали любовь к лоску, чувственным радостям, к которым склонны люди, неожиданно разбогатевшие. Именно мастерское владение стилем ики, в котором сдержанная грациозность уживается с яркостью красок, по мнению Накамура Мицуо, обеспечили успех Коѐ.

Вторым популярным писателем этих лет был Кода Рохан (1867—1947). Он во многом противоположен Коѐ. Его идеал — сильная личность, типа мастера Дзюбэя, построившего собственными руками пятиярусную пагоду, или скульптора из повести «Статуя Будды» (1889). Его герои, люди несгибаемой воли, идут на любые жертвы во имя избранного пути, и это придает им сверхчеловеческие силы, не подвластные ни природной, ни людской стихии. Таких уж нет в нынешней Японии, утратившей свое лицо, хочет сказать автор. Он не приемлет европеизации, ему близки даосские и буддийские идеи отрешенности и свободы, но его герои далеки от жизни. Как стилист Рохан был последователем Сайкаку, приемами которого владел мастерски.

Успех Коѐ и Рохана в конце 80-х — начале 90-х годов свидетельствовал о том, что психология современников мало изменилась. Читателя не задевали пока за живое те «вечные вопросы», о которых он мог узнавать из европейских книг и которые несколько лет спустя стали для японских писателей главными.

В 90-е годы началась реакция на поверхностный реализм (сядзицусюги) Сѐѐ и писателей «Кэнъюся».

Романтик Китамура Тококу упрекал Одзаки Коѐ в том, что он возрождает в литературе прошлого сомнительные ценности, эстетику чувственного суй, но упускает из вида действительно вечное — творческую «энергию народа». Он упрекал его в нравственном безразличии, в отстраненности. В статьях «Суй в „Благоухающем изголовье“» и «Об ики» он доказывал, что далеки от истинной любви «любовные рассказы» «Кэнъюся».

Против Сѐѐ выступил и Мори Огай. Литературный мир с интересом следил за разгоревшимся между двумя писателями спором, который воспринимали как спор реалиста и романтика. Но Огай, в сущности, настаивал на том, без чего нет истинного реализма. Нельзя сказать, чтобы кто-то одержал победу в споре, но Сѐѐ больше не писал сѐсэцу и перешел к театру, а Мори Огай, опубликовав в 1890 г. повесть «Танцовщица», стал одним из любимых писателей первой половины XX в.

Что касается «Кэнъюся», то подействовала ли на Коѐ критика, или он сам ощутил потребность в переменах, только после 1895 г. наступил перелом в его творчестве. Он отошел от традиционных

669

сюжетов и традиционной манеры и написал совершенно необычную для него вещь «Много чувств, много горя» (1896) — о безутешной доле вдовца, потерявшего любимую жену. С объективностью психоаналитика воспроизвел он душевные муки одинокого, подавленного горем мужчины. После этого критики заговорили о влиянии на Коѐ европейской литературы. Коѐ действительно отдал дань французам: Золя, Мопассану, хотя, говорят, сочетал в себе черты эдокко (коренного жителя Эдо) и чопорного английского джентльмена.

Большой успех выпал на долю последнего романа Коѐ «Золотой демон» (1897—1903). Отвергнутый юноша — его любимая вышла за богатого — становится безжалостным ростовщиком, мстит обществу, где попирается любовь. Несчастна и героиня, польстившаяся на богатство и не сумевшая вернуть любовь. Но сколь ни насущна тема — власть золота над чувством, — не жизнь, а заданная идея и озабоченность формой ведут за собой писателя. В 1902 г. Куникида Доппо в статье «Отшельник Коѐ» предсказал закат той литературы, которую представляет «Золотой демон», ибо она «скользит по поверхности явлений, не проникая в глубь человеческой жизни». Доппо назвал ее «японской литературой, выряженной в европейские одежды», которая обречена на вымирание, как всякая односторонность. Предсказания Доппо сбылись. Роман «Золотой демон» ненадолго пережил своего создателя.

Чем объяснить быстрый взлет и столь же быстрое падение «Кэнъюся»? Наверное, быстрой сменой идейной ориентации. «Кэнъюся» — детище своего времени, той ситуации, когда важно было противопоставить нечто устойчивое стремительному процессу модернизации. Поворот в прошлое помог выравнять положение. Но как только ситуация изменилась, исчерпала себя, крайние тенденции, проевропейская и прояпонская, утратили силу и к «Кэнъюся» пропал интерес.

Как симптом коренных перемен в литературе можно рассматривать новые жанры 90-х годов: «идейную», «трагическую» и «семейную» повесть. «Идейными» их называли потому, что подразумевалась какая-то наболевшая «идея»; «трагическими» потому, что рассказы имели трагическую окраску. Их авторы — Каваками Бидзан, Хироцу Рюро,