Замечательным образом распределение прилагательных ранние и поздние оказывается также весьма неравномерным. В целом можно сказать, что с помощью этих прилагательных выделяются такие; временные триады, которые, с одной стороны, не имеют специального названия (например, «война» или «перестройка»), а с другой стороны, тем не менее, обозначают некоторый цельный конструкт -- образ времени, имеющийся в памяти. На диаграмме (Рис. 7) показано, как разные десятилетия сочетаются с прилагательными периодизации ранний и поздний (частотность нормирована по общему количеству упоминаний десятилетия в составе конструкции). Мы видим, что не находится ни одного десятилетия, которое бы равномерно делилось на ранние и поздние годы.
Рис. 7. Распределение прилагательных ранние и поздние в конструкциях с десятилетиями
Наиболее удивительным на этой диаграмме выглядит сочетание ранние сороковые, которое интуитивно кажется неестественным. Ранние сороковые -- это только война, и иная периодизация представляется избыточной. Ответ содержится собственно в источнике предложения с этой конструкцией -- аксеновском «Острове Крыме». Эта конструкция используется как специальный художественный прием -- знак альтернативной истории, в которой войны не было:
Когда-то был ведь заштатный городишко, лежащий на унылых серых холмах, но после экономического бума ранних сороковых Городская Управа объявила Симферополь полем соревнования самых смелых архитекторов мира, и вот теперь столица Крыма может поразить любое туристское воображение [Василий Аксенов. Остров Крым (авторская редакция) (1977-1979)].
Основная идея выделения ранних и поздних лет определенных десятилетий, т е., по сути, дополнительная периодизация, состоит в том, что эти временные периоды осознаются как значимые, имеющие свое место в исторической памяти. Их значимость состоит в том, что они предшествуют: ранние двадцатые -- годы нэпа, годы до начала укрепления личной власти Сталина, индустриализации и коллективизации, ранние тридцатые -- годы, предшествующие террору (фактически -- годы до 1937-го), поздние пятидесятые -- годы после смерти Сталина. Иначе говоря, сохраняющуюся память об этих периодах можно было бы описать с помощью отрицания -- двадцатые не индустриализации, тридцатые не террора, пятидесятые не сталинские. В этом смысле интересно появление поздних девяностых, по-видимому, противопоставленных «основным девяностым» -- времени после «хаоса» и «развала». Ср. например, следующую цитату о «стиле жизни» поздних девяностых:
Время сделало со стилем жизни поздних девяностых то, чего не сумел сделать с этим стилем Сорокин -- превосходный деконструктор и практически никакой конструктор [Дмитрий Быков. Кинообозрение Дмитрия Быкова // «Новый Мир», 2001].
Другими словами, в основе противопоставления словосочетания поздние девяностые «основным (лихим?) девяностым» лежит идея того, что жизнь постепенно обретает условные упорядоченность и благополучие.
С поздними девяностыми рифмуются поздние восьмидесятые как время, предвосхищающее 1990-е, но относящееся еще к советской истории:
В поздние восьмидесятые журнал впервые позволил себе заняться экономикой и опубликовал многих будущих знаменитостей, героев перестройки, авторов реформ, их сторонников и оппонентов -- прежде, чем они стали знамениты [Журналу «Знание -- сила» 80 лет // «Знание -- сила», 2006].
Значение предшествования историческому периоду есть и у поздних семидесятых. Так, из цитаты ниже ясно, что речь могла идти не только о конце 1970-х годов, но и о 1980-х до перестройки:
Сегодня уже нашлись этнографы, описавшие ритуалы жизни п о з д - них семидесятых, когда обряды свадеб и похорон отодвинул один-единственный -- проводов, праздник рыданий остающейся родни, последних судорожных адюльтеров в ванной, аукционов не принятых на таможне вещей и радостных прощаний с друзьями невесть на какой срок до встречи неведомо где [Николай Климонтович. Дорога в Рим (1991-1994)].
Застой оказывается слишком широким и неопределенным, отчасти экономическим термином. Поздние семидесятые сохраняют более дробную периодизацию -- «поздний застой», годы, завершающие период советского безвременья, предшествующие концу советской истории. Это предположение хорошо согласуется с «выпадением» восьмидесятых, о котором говорилось выше. 1980-е годы практически не существуют в коллективной памяти как десятилетие, период до прихода Горбачева фактически «приклеивается» к поздним 1970-м, а годы перестройки оказываются слишком тесно связаны с 1990-ми.
Наконец, обратимся к 1960-м годам, которые и тут представляют собой особый случай. Период ранних шестидесятых, по-видимому, сопряжен с периодом правления Хрущева до его снятия в 1964 г. В данном случае это выражение употребляется непосредственно как синоним «оттепели», обозначая ограниченный, но цельный культурно-исторический период11. Выше мы уже видели, что шестидесятые -- единственное десятилетие, с которым не связаны отрицательные коннотации. Конструкция ранние шестидесятые служит, таким образом, способом более точной референции к лучшему временному отрезку советской хронологии, сохранившемуся в коллективной памяти.
Локус и реалии как способы вспомнить
Прилагательные этого класса объединяет то, что в лингвистике называется лексико-грамматическим разрядом. Это относительные прилагательные, т. е. такие, которые обозначают признак, который нельзя иметь в большей или меньшей степени. Это свойство отличает их от прилагательных всех семантических классов, рассмотренных выше, и, несомненно, определяет их семантическую модификацию в рамках анализируемой конструкции.
Прилагательные, характеризующие десятилетие с помощью значимого явления, связываемого с этим временем, в отличие от оценочных (качественных) прилагательных, являются не отсылкой к общему воспоминанию, но средством напоминания. Они фокусируют внимание реципиента -- читателя -- на некоторой реалии времени, которая иначе оказывается не вполне очевидной и актуализированной. Их распределение замечательно согласуется с семантическим классом дистанции. Наибольшую частотность употребления этой конструкции имеют два самых мнемонически далеких десятилетия -- 1920-е (интернациональные, комиссарские, комсомольские, литературные, обэриутские, атеистические) и 1950-е (стиляжные, студенческие, большевистские). При этом, разумеется, сам выбор относительного прилагательного не случаен и содержит в себе скрытую оценку. Например, как показано в исследовании [Вайль, Генис 2013], посвященном более длительному периоду, с 1961 по 1968 г. -- год ввода войск в Чехословакию, все наиболее значимые социокультурные явления связаны именно с первой половиной 1960-х годов.
В комиссарских двадцатых ностальгирующая московская интеллигенция вспоминала гимназисток, напиток бенедиктин, филипповские булки и дворников, лихо опрокидывавших рюмочку, поднесенную на серебре [Рустам Арифджанов. Случаи разбавления пива водой (1997) // «Столица», 1997.11.24].
Поэтому прилагательные этого класса часто употребляются вместе с оценочным прилагательным, как в цитате, приведенной ниже:
Товарищ Ситный напялил китайскую шляпу из рисовой соломки, раритет золотых большевистских пятидесятых, и отправился по соседству в небоскреб «Опера-хаус», где на двадцать восьмом этаже в пятимиллионном пентхаусе нынче обитал бывший коллега из отдела особых поручений, генерал-майор Завхозов, ныне президент крупнейшего российского концерна «Виадук» [Василий Аксенов. Новый сладостный стиль (2005)].
И для двадцатых, и для пятидесятых годов доля относительных прилагательных сопоставима с долей оценочных прилагательных. По сути, прилагательные, указывающие на реалии, дополняют собой оценочные прилагательные. Прямая оценка требует общности воспоминаний говорящего и реципиента, тогда как косвенная оценка, имплицируемая с помощью выбора того или иного относительного прилагательного, моделирует эту общность, как бы подсказывая реципиенту, с чем было связано это время.
Кроме двадцатых и пятидесятых, относительные прилагательные встречаются в сочетании с девяностыми, однако эти прилагательные можно считать относительными только с грамматической точки зрения, но не с семантической. Фактически они функционируют как прилагательные оценки -- бандитские, криминальные, воровские. Можно предположить, что в данном случае мы имеем дело с обратным эффектом: 1990-е годы оказываются слишком близкими, и поэтому общность воспоминаний, так же как и в случае с «далекими» десятилетиями, нуждается в конструировании, но не в ретроспективном -- в восполнении уходящей памяти, как в случае с 1920-ми и 1950-ми, а в проспективном, формирующем определенный мнемонический конструкт. Заметим, что и прилагательное лихие, которое в итоге стало доминирующим штампом, вытесняющим все прочие ассоциации с этим десятилетием, стоит в том же смысловом ряду, отсылая к лихим людям, т. е. разбойникам.
Все локативные прилагательные, встречающиеся в конструкции с десятилетиями, содержат идею ограничения и противопоставленности ограниченного ими времени и пространства иным временам или пространствам. Часть предложений с прилагательными пространственного значения были отфильтрованы на самом начальном этапе. Речь идет о прилагательных американские, а также русские или российские (т. е. относящиеся к десятилетиям XIX в.):
Мы знаем: русские семидесятые годы -- это стихийное вторжение капитализма в полуфеодальную Русь, это бешеный разгул спекуляций, биржевой ажиотаж, миллионные барыши банковских и железнодорожных магнатов, их дикие кабацкие оргии [К. И. Чуковский. Читая Ахматову // «Москва», 1964].
Несмотря на отдельные частные неточности, мы стремились воссоздать в сценарии, а потом и в фильме жизнь, атмосферу, среду российских сороковых годов прошлого века [Эльдар Рязанов. Подведенные итоги (2000)].
Эти прилагательные используются для того, чтобы обозначить иной пространственно-временной ряд, чем дефолтную для этой конструкции хронологию советской истории, которая рассматривается в этом исследовании.
Наиболее частым из оставшихся прилагательных является прилагательное советские, которое используется как способ противопоставления советского десятилетия другой несоветской истории, будь то предшествующая дореволюционная история или же синхронная зарубежная:
Их разлучили в советские тридцатые годы, когда монастырь был закрыт, а кладбище срыто [Аркадий Мурашев. Федор Чижов // «Знание -- сила», 1997].
Поэтому у поколения «П» на самом деле не было никакого выбора, и дети советских семидесятых выбирали «Пепси» точно так же, как их родители выбирали Брежнева [Виктор Пелевин. Generation «П» (1999)].
Маленькая, наконец расслабившаяся в большом и широком кресле- кровати -- нелепом произведении советских шестидеся- т ы х, она листала томик, теплый свет согревал лицо, руки и книгу [Петр Алешковский. Седьмой чемоданчик (1997-1998)].
Как видно из приведенных цитат, на самом деле чаще всего за употреблением прилагательного советские стоит не столько локализация, сколько особая периодизация, привязанная к Советскому Союзу как к пространству. Прилагательное советские содержит идею несостоявшейся альтернативы -- иной судьбы, не той, что принесли советские годы, иных возможностей и даже иного материального мира. Как и с прилагательными со значением реалий, прилагательное советские несет в себе скрытую оценку, которая проявляется через имплицитное сопоставление памяти о десятилетии с альтернативным «несоветским», возможно, воображаемым воспоминанием.
Кроме прилагательного советские, конструкция с этим семантическом классом встречается еще с тремя уникальными прилагательными -- столичные девяностые, московские и ленинградские шестидесятые. Как мы уже видели раньше, эти два десятилетия обладают свойством трансформировать семантику прилагательных разных классов за счет негативного (для 1990-х) или позитивного (для 1960-х) импульса, задаваемого конструктами коллективной памяти.
Так, в случае с девяностыми прилагательное столичные является на самом деле не столько локативным, сколько отсылающим к реалиям того времени и имплицирующим негативную оценку:
Столичные девяностые, этот раздувшийся от долларов симулякр, они приняли за образ свободы, и образ этот им решительно не понравился [Кирилл Кобрин. «Обозначающие фашизм» (2003)].
1990-е, как их проживали в столице, оказываются средоточием нечестно нажитого богатства; столичные девяностые встают, таким образом, в один ряд с бандитскими и криминальными.
Принципиально иное значение имеют локативные прилагательные в конструкции с шестидесятыми. Обозначение места не связано здесь с противопоставлением, место шестидесятых метонимически отсылает к людям -- к сообществам, культурным объединениям, к тем, кто создавал дух эпохи:
Но сначала -- о генеалогии и становлении. Попов родом из ленинградских шестидесятых. Он -- участник «ленинградской школы прозаиков», которая сложилась и заявила о себе в амбивалентно оцениваемое десятилетие, но быстро задохнулась в затхлой атмосфере «великого города с областной судьбой» [Марк Амусин. Между законом и благодатью // «Звезда», 2001].