Отражением сословной политики стало создание с середины 1830-х гг. таких средних учебных заведений, как Дворянские институты (в Москве, Вильно, Пензе, других городах), закрытых только в 1860-е гг. [30, т. 2, отд. 1, стб. 543, 1104, 1147; отд. 2, стб. 293; т. 3, стб. 1073, 1106]. В соответствии, к примеру, с Положением о Московском Дворянском институте, который пользовался правами и преимуществами, присвоенными гимназиям, в нем могли воспитываться дети российских дворян (преимущественно Московской губернии) с целью их подготовки к продолжению образования в университете [30, т. 2, отд. 1, стб. 875-884].
Позиция специального комитета, рассматривавшего вопрос о грамотности крепостных, также свидетельствовала о тесной связи образовательной и сословной политики: «законы, ныне действующие о воспитании юношества, суть последствие и вместе с тем необходимое условие настоящего устройства наших состояний» [28, с. 26].
«Переформатирование» взаимосвязей разных ступеней образовательной пирамиды, закрепленное Положением об учебных округах и Общим уставом российских императорских университетов 1835 г., изучение будущими юристами отечественного позитивного, систематизированного в Полное собрание и Свод законодательства соответствовали идеологическому контексту. Углубленное познание национального права и законодательства в полной мере отвечало установкам правительства Николая I на рационализацию управления и укрепление режима законности. Кроме того, образование и наука увязывались новым уставом Академии наук (1836 г.); обязанностью ученого учреждения называлось «попечение о распространении просвещения вообще и направления оного к благу общему» [30, т. 2, отд. 1, стб. 809].
Значимым для осмысления формирования новой идеологической составляющей политики государства в образовательно-научной сфере представляется также указ Правительствующему сенату от 18 февраля 1831 г. «О воспитании российского юношества в отечественных учебных заведениях», подписанный императором в бытность министром народного просвещения кн. К.А. Ливена. С одной стороны, санкционированное высшей властью узаконение нужно рассматривать как закономерную реакцию на европейские события: «…Мы с прискорбием усматриваем некоторые примеры стремления к образованию юношества вне Государства и вредные последствия для тех, кои таковое чужеземное воспитание получают». С другой стороны, не говоря напрямую о «народности», законодатель высказывается вполне в данном направлении: «Молодые люди возвращаются иногда в Россию с самыми ложными о ней понятиями. Не зная ея истинных потребностей, законов, нравов, порядка, а нередко и языка, они являются чуждыми посреди всего отечественного». Среди конкретных мер были установлены запрет обучаться за границей лицам от 10 до 18 лет и невозможность командировок с научными целями для лиц моложе 18 лет. Исключения могли допускаться лишь с императорского разрешения; в качестве санкции за нарушение установленных правил было установлено лишение права поступления на государственную службу (как военную, так и гражданскую) [30, т. 2, отд. 1, стб. 336-337].
Не менее важным видится и еще одно постановление из образовательно-научной сферы, предписавшее приостановить преподавание естественного права до издания «надлежащего по сей части руководства» (23 апреля 1833 г.). Мотивировалась данная мера заботой, «чтобы в преподавание сего предмета, столь важного, как в политическом, так и в философском отношении, не могло вкрадываться что-либо несоответственное существующему в государстве порядку вещей». Для составления учебного руководства по естественному праву, «с общим обозрением энциклопедии и лит с обтетственному правува щему в государстве порядку вещейском, так и в философском отношении, не могло вкрадываться что-либо ературы юридических наук», был образован специальный профессорский комитет под председательством М.А. Балугьянского; в его состав вошли профессора Главного педагогического института Бессер, Фишер, Штекгардт. Предварительное рассмотрение составленного руководства поручалось М. Сперанскому [12, №1, с. 5-6]. «Поход на естественное право», имевший место в 1820-1830-е гг., традиционно рассматривается важнейшим в комплексе мероприятий по перестройке отечественного юридического образования. Естественно-правовая доктрина, таким образом, действительно уступала место уже «набравшей обороты» упоминавшейся выше исторической школы права.
В предисловии к уже упомянутому первому выпуску министерского журнала (1834 г.) констатировалась необходимость попечительного участия правительств для народов в деле «выхода из грубой тьмы невежества и дальнейшего движения к свету». Только оно, правительство, «имеет средства знать и высоту успехов всемирного образования, и настоящие нужды Отечества», поскольку оно «блюдет истинные выгоды народа и предохраняет его от тех нравственно-политических язв, которые, подобно физическим, только в общем плане Провидения могут быть не бесполезны, но коих и любовь к родине и даже здравый смысл велят нам избегать…» Особенность российских условий была показана с соответствующим идеологическим пафосом: «Царь любит Отечество в лице народа и правит им, как отец, руководствуясь Законом; и народ не умеет отделять Отечество от Царя и видит в Нем свое счастие, силу и славу». «Юноша силы и доблести, зрелый умом и жаждущий познаний, но притом сохранивший драгоценное наследие первых лет - простоту нравов и святую доверенность к Небу» - есть российская «эмблема» [12, №1, с. IV-VI].
В целях реализации таких идеологических установок был издан министерский циркуляр, опубликованный в том же номере журнала. Циркуляр, датированный 27 мая 1833 г., содержал указания, на что должны обращать внимание попечители и их помощники в ходе инспекции вверенных им учебных округов. Среди инструкций по нравственной части содержалась, например, обязанность проверки учебных книгохранилищ, чтоб не было в них книг, «противных Вере, Правительству и нравственности». Таким образом, и здесь встречаем «триаду». Композиция «правительство - вера - нравственность», полагаем, вполне соотносима с формулой «самодержавие - православие - народность»; особенно важной представляется возможность соотносимости «народности» и «нравственности». По учебной части «особенного внимания заслуживающим» было названо наблюдение, обучается ли юношество «с надлежащим тщанием» русскому языку и отечественной словесности. «Внушается ли ему при всяком удобном случае преданность к Престолу и повиновение к властям? Укрепляется ли в сердцах питомцев любовь к родине и всему отечественному?» - следовало проверять учебному начальству в подведомственных учебных заведениях. Особый контроль предписывался для частных пансионов [12, №1, с. LX-LXVI].
Министерство проводило серьезнейшую разъяснительную работу. Так, в своем журнале оно поясняло несостоятельность утверждения тогдашней французской прессы по поводу мероприятий в отношении частных пансионов в империи, особенно содержавшихся иностранцами. Была приведена выдержка из французского официального журнала народного просвещения: «Русское правительство желает совершенно овладеть воспитанием юношества и давать оному, как и всему прочему, направление самовластное. Отныне нельзя будет завести никакого нового пансиона в обеих столицах; а в прочих городах оные будут допускаемы только в случае недостатка публичных школ, а содержателями пансионов могут быть одни лишь русские подданные». Редакция российского журнала отвечала соответствующим образом: «Мы уверены, что всякий Русский признает сии укоризны за одну из тех клевет, которыми некоторые иностранцы привыкли чернить все распоряжения нашего Правительства, когда оно действует, вопреки их мыслям, к умножению нравственных сил нашего Отечества». Далее была показана краткая история вопроса с частными пансионами и официальное обоснование всех предпринятых мер. В ряду этих тезисов - невозможность нравственного влияния на юношества иностранцев, «при нынешнем расположении умов в Европе», упорядочение и расширение системы казенных учебных заведений. Цель, к которой призывал российский монарх своих верноподданных - «образование полной системы воспитания, публичного и домашнего - в духе наших учреждений и согласно с нашим народным чувством». Вновь звучала идея «истинного русского просвещения», которое и имеет в виду правительство. И только оно, правительство, «одно способно дать всему народу дух единства и под сению мудрых Венценосцев сделать его вместе и непобедимым и счастливым» [12, №4, с. 138-145].
Как свидетельствовал впоследствии А.В. Никитенко, С. Уваров называл затруднительным положение людей XIX в.: «…мы живем среди бурь и волнений политических. Народы изменяют свой быт, обновляются, волнуются, идут вперед. Никто здесь не может предписывать своих законов. Но Россия еще юна, девственна и не должна вкусить, по крайней мере теперь еще, сих кровавых тревог. Надобно продлить ее юность и тем временем воспитать ее. Вот моя политическая система» [22, с. 362]. В своем первом циркулярном обращении к начальствам учебных округов министр как раз и назвал общей обязанностью ведомства совершение народного образования, «согласно с высочайшим намерением Августейшего Монарха», в «соединенном духе Православия, Самодержавия и народности» [12, №1, с. XLIX-L].
Первые два компонента триады естественным образом нашли свое отражение в Своде основных государственных законов Свода законов Российской империи, составленного в результате работ по систематизации законодательства. Провозглашались de-jure самодержавный и неограниченный характер власти монарха, исповедание им только православной грекороссийской веры, которая, в свою очередь, называлась «первенствующей и господствующей».
И действительно, одним из сложнейших в конструкции было пояснение «народности», под которой подразумевалось, как видно из яркой палитры исследовательских комментариев, то «одно лишь крепостное право» [33, с. 419], то «историческая самобытность России» [25, т. 3, с. 201]. «Туманное» изложение «народности» самим Уваровым, по мнению Б.Ф. Егорова, связано с его нежеланием углубления и расширения соответствующей проблематики. «Проблема народности, как она ставилась немецкими романтиками и, в более расширенных и разнообразных вариантах, русскими эстетиками и критиками 1820-1830-х гг., вела к изучению национального своеобразия, к исследованию жизни и идеалов народа», - пишет Б.Ф. Егоров [9, с. 83].
Ставший доступным заинтересованной публике и уже отмечавшийся документ Уварова 1832 г. свидетельствует о том, что автор триады прямо подчеркивал сложность вопроса: «Вопрос о народности более сложен, чем о самодержавной власти…» Главное затруднение, по Уварову, заключается «в соглашении древних и новых понятий, но народность не состоит в движении назад ни даже в неподвижности; государственный состав может и должен развиваться подобно человеческому телу: по мере возраста человека меняется, сохраняя лишь главные черты». «Речь не идет о том, чтобы противиться естественному ходу вещей, но лишь о том, чтобы не наклеивать на свое лицо чужую и искусственную личину, о том, чтобы сохранить неприкосновенным святилище наших народных понятий, черпать из него, поставить эти понятия на высшую ступень среди начал нашего государства и, в особенности, нашего народного образования», - писал он [4, с. 676].
Примечательным находим размещение все в том же первом номере министерского журнала «Рассуждения, читанного в торжественном собрании Императорского Санкт-Петербургского университета ординарным профессором Плетневым, 31 августа 1833 г. «О народности в литературе»». В звуках слова «народность», по мнению профессора, есть еще «для слуха нашего что-то свежее и, так сказать, необносившееся; есть что-то, к чему не успели мы столько привыкнуть, как вообще к терминам средних веков». Аккордной в речи Плетнева стала следующая сентенция: «В то время как, по Высочайшей воле прозорливого Монарха, путеводителем и судьей нашим в деле народного просвещения явился Муж, столь же высоко образованный, как и ревностный патриот, его первое слово к нам было: народность. В этих звуках мы прочитали самые священные свои обязанности. Мы поняли, что успехи отечественной Истории, отечественного Законодательства, отечественной Литературы, одним словом: всего, что прямо ведет человека к его гражданскому назначению, должна быть у нас всегда на сердце…» [12, №1, с. 2, 30]. В последующие десятилетия (в 1840-1850-е гг.) тема народности в истории, литературе, искусстве, даже науке была одной из популярнейших, о чем свидетельствует дискуссионные публикации в отечественной периодике того времени.
Ссылаясь на С.В. Рождественского - официального историографа МНП, И.А. Емельянова отмечает, что необходимость преодоления разночтения принципа «народности» побудила Уварова обратиться 30 мая 1847 г. к попечителям учебных округов со специальным циркуляром. И именно в нем министр «расшифровал» понятие «народность» как беспредельную преданность и повиновение самодержавию [10, с. 12]. Это важное заявление естественным образом побудило к поиску документа. В сборнике распоряжений по МНП циркуляр с названной датой, увы, отсутствует, не оказалось его и в официальной части министерского журнала. Вслед за «Правилами порядка испытаний медицинских студентов на степень Доктора», утвержденных министром 23 мая 1847 г., размещено циркулярное предложение «вследствие высочайшего повеления об определительном означении в формулярных списках чиновников недвижимого имения каждого» от 16 июня 1847 г. [13].
Таким образом, для укрепления воспитательного влияния на российское юношество Уваровым предлагалось «привести оное, почти неукоснительно, к той точке, где слияться должны, к разрешению одной из труднейших задач времени, - образование правильное, основательное, необходимое в нашем веке, с глубоким убеждением и теплой верою в истинно русские охранительные начала православия, самодержавия и народности, составляющие последний якорь нашего спасения и вернейший залог силы и величия нашего Отечества». В русле этой политики, кроме прочего, при гимназиях были учреждены классы российского законоведения [27; 19, с. 169-171]. Русское законоведение приобрело характер главного предмета для лиц, готовившихся после окончания гимназии на государственную службу; преподавалось оно и в военно-учебных заведениях. Преподавание этого предмета осуществлялось по программе проф. К.А. Неволина: в 5-м классе изучались основные законы, учреждения и уставы о гражданской службе, а также законы о состояниях, в 6-м классе - законы гражданские с гражданским судопроизводством, в 7-м - законы уголовные и полицейские и уголовное судопроизводство [14, с. 173-174; 29, с. 701].
Наступившее после отставки Уварова «мрачное семилетие» правительственной политики как будто поставило под сомнение результаты его реформ. Так называемые реакционные круги его «триединую формулу» стали воспринимать «чуть ли не как крамольную» [9, с. 83-84]. Сам же министр, как считается, не вполне разделял «крутые меры» по отношению к народному просвещению, которые стали осуществляться в России под влиянием европейских событий 1848 г. Провозглашенные и сооружавшиеся «умственные плотины» постепенно стали рушиться…