Идеологема «самодержавие - православие - народность» в политике Российского государства в сфере образования и науки первой половины XIX в.: нормативно-правовое закрепление и проблемы реализации
С развитием образования сегодня и в ближайшей перспективе связывают все в большей степени духовный прогресс человечества и подготовку людей к жизни в стремительно меняющемся мире, перспективы экономического роста и успехи социально-политического реформирования, дальнейшее развертывание научно-технического прогресса, интеграцию в мировое сообщество и сохранение национальных традиций, а также решение иных острейших проблем [16, с. 9].
Соответственно начавшийся XXI век охарактеризован как «вызов образовательным системам». В эпоху глобализации, Болонского и прочих процессов интерес к теме поиска национальной идеи, в том числе «в педагогическом измерении», а также обоснованию духовных традиций отечественного образования только обостряется. Разнообразное, порой прямо противоположное отношение современного российского общества и отдельных его представителей к конструкции «государственная идеология» не только не отменяет ее активного научно-теоретического, политического, обыденного и прочего бытования, но и, похоже, способствует ее «процветанию». Как замечает Е.П. Белозерцев, идеология внутренне присуща (имманентна) тому типу общества, в котором мы сегодня живем. Особенно заинтересовано в той или иной идеологии государство, ибо оно не умеет успешно функционировать, полагаясь только на принуждение; политическая власть обязательно нуждается в моральном обосновании. Исследователь рассуждает также об органичном «триединстве отечественного образования», а также отмечает, что три обобщающих понятия - «духовность», «народность» и «державность» (препарируемые через логическую схему «личность, общество, государство») могут составить суть национальной идеи России. Налицо другое «органическое» (или генетическое?) пересечение - с известной триединой формулой графа Сергия Уварова, что указанный автор последовательно подчеркивает: «И предлагаемая в данной публикации формулировка национальной идеи России, и формулировка XIX в. графа С.С. Уварова своими истоками уходят в глубокую древность» [4, с. 68-69, 189].
Новая волна интереса к уваровской идеологеме, ее «возрождение» в современных интерпретациях актуализирует исследовательское обращение к историческому контексту ее появления, официальному закреплению посредством разного рода узаконений и проблемам реализации. Как справедливо подчеркивается, «необычайная историческая значимость этой идеологической системы находится в характерном противоречии с крайне ограниченным кругом источников, на основании которых можно пытаться реконструировать ее исходный облик» [15, с. 341]. Как будто в продолжение этой мысли звучит реплика М.М. Шевченко, замечающего, что введение в научный оборот материалов из коллекции рукописей С.С. Уварова при изучении внутренней политики у нас, по существу, только начинается [35, с. 310].
Методологически важно при этом заметить, что в ходе историко-юридических проекций и реконструкций политики российского государства в сфере образования и науки очевидной является особая роль идеологической составляющей. Министерству народного просвещения (далее - МНП) с момента его образования в начале XIX в., как справедливо отмечается, была отведена роль главного инструмента политики «просвещения» подданных империи, одной из важнейших его функций была идеологическая [20, с. 773]. Понятно, что среди прочих функций ведомства манифестировалось осуществление цензуры в империи [26], что и имело место долгие годы.
Появление данной идеологемы - триады связано с царствованием Николая I, привнесшего в государственную политику, в том числе в сфере образования и науки, новые ориентиры; период начала 1830-х гг. охарактеризован в науке как новая фаза активного идеологического строительства. Однако в преддверии артикуляции новой официальной формулы осуществлялась непростая коррекция политико-идеологических установок «просвещенного абсолютизма» начала столетия. Важнейшими ее результатами можно назвать создание и деятельность объединенного ведомства - Министерства духовных дел и народного просвещения во главе с А.Н. Голицыным (1817-1824 гг.) и «концепцию истинного просвещения», выдвинутую следующим министром - А.С. Шишковым.
С новым монархом, личность и политический курс которого в историографии теперь уже не представлен исключительно негативными оценками, связана эпоха романтизма. Доктрина его царствования базировалась на миропонимании, восходящем к консервативной романтической историко-политической концепции [8, с. 117-118]. Отмечается, что романтизм возник как радикальное переосмысление наследия XVIII столетия, где преобладающее значение получили общечеловеческие начала, «космополитический дух». Романтическая интроспекция, по словам Г.А. Гуковского, была одной из идеологических и эстетических форм прогресса в условиях буржуазных революций; собственно влияние буржуазной революции во Франции на формирование западноевропейского романтизма предопределило его отличия от романтизма в России, не пережившей эти события «даже в отраженном виде» [6, с. 21, 87]. Романтизм открыл движение, освободив его от механистичности, придав ему характер органического, внутреннего развития, что проявилось в философии, литературе, искусстве, истории. Даже констатируя многие «уродливые формы» немецкого романтизма, исследователи еще в XIX в. отмечали его полезность для развития науки и литературы [5, с. 62].
Именно романтизм «открыл» национальную историю, привнеся в нее сознание самобытности, неповторимости. В широком спектре политических учений романтизма сформировался романтический консерватизм, поставивший в центр эволюции общества иррациональное начало («силы духа», «дух народа», «исторические начала»). «В этом случае романтический провиденционализм становится воплощением непостижимости и непреложности основных законов мирового исторического процесса, поставленных над человеком и над обществом, осуществляющих жизнь человечества без ведома человечества. Таким историческим началом, связанным с Провидением, может оказаться власть и ее конкретное воплощение - государство», - подчеркивают исследователи истории культуры [34, с. 19-20; 8, с. 117]. Исследование творческой силы духа, как считается, особенно популярным было в школе романтиков иенского периода (братья Шлегели, Шеллинг, др.); влияние романтических представлений на правовые учения, в частности на историческую школу права, показывали многие авторы. Так, П.И. Новгородцевым отмечалось весьма возможное усвоение у романтиков идеи национального развития права в концепции Савиньи. Кроме Савиньи, связь с романтическими идеями Новгородцев в своем магистерском сочинении усматривал у Гуго, Пухты, др. [23, с. 54-61; 1, с. 40-42].
Лекции Савиньи и других немецких профессоров, как известно, слушали выпускники Профессорского института в Дерпте и «школы профессоров» М. Сперанского, впоследствии «заселившие» юридические кафедры российских императорских университетов и выступившие генеральными проводниками межкультурной и научной коммуникации, транслируя во многом идеи исторической школы права. Историческая школа права, возникшая как реакция на господство естественно-правовой доктрины, переосмысливавшая юридическую догму, в базовых своих основаниях характеризуется консервативной направленностью; правовой идеал «истористов» в прошлом. Главная исследовательская задача историков права провозглашалась так: «вскрыть тайны народного духа» [31, с. 115; 21, с. 224; 10, с. 25].
Для императора Николая I самодержавие (один из элементов формулы) стало непререкаемым догматом и самоценностью, не нуждавшейся ни в оправданиях, ни в доказательствах полезности. Кроме того, по мнению историков, «именно благодаря романтической цельности Николай I задал императорский «стандарт», на который ориентировались последующие монархи» [34, с. 20-21, 29].
Благодаря «удачному названию» А.Н. Пыпина интересующая нас конструкция уже давно и привычно именуется «теорией официальной народности». Автор его использовал в статьях 1872-1873 гг. в журнале «Вестник Европы», а впоследствии в работе «История русской этнографии» (Т. I: Общий обзор изучения народности и этнография великорусская), вышедшей в Санкт-Петербурге в 1890 г. [15, с. 341; 32, с. 420]. Проводником ее от идеологического ведомства был С.С. Уваров - «один из самых безнравственных министров XIX в» [9, с. 82]. Этот значимый в истории российской науки и просвещения государственный деятель удостоен в историографии и других характеристик - «нетипичный представитель русского бюрократического консерватизма» [34, с. 70], «вдохновитель политической публицистики периода наполеоновских войн, талантливо развивавший идеи правительственного либерализма» [11, с. 57], «инициатор модернизации только что созданной системы образования» [25, т. 2, с. 417]. При характеристике роли такого чиновника, как министр народного просвещения, в имперской системе управления отмечается и его руководство цензурой и выработка государственной идеологии. Примечательно, что иллюстрируется такая роль именно деятельностью на данном посту С.С. Уварова [20, с. 776].
Считается, что анализируемая триада концентрированно выражена в циркуляре о вступлении в должность министра народного просвещения гр. С. Уварова, напечатанном в первом же номере инициированного им Журнала министерства, а также в известной записке 1843 г. [7]. Циркуляр от 21 марта 1833 г. провозглашал: «Общая наша обязанность состоит в том, чтобы народное образование, согласно с Высочайшим намерением Августейшего монарха, совершалось в соединенном духе Православия, Самодержавия и народности». Считается также, что автором «печально знаменитой триады» [11, с. 57] был именно С.С. Уваров, хотя в отношении источников данной формулы, как отмечалось выше, не все ясно.
Во введенном в научный оборот не так давно А. Зориным (статья А. Зорина и текст документа опубликованы в качестве приложения в работе Е.П. Белозерцева) автографе меморандума С.С. Уварова Николаю I (март 1832 г.) европейские революционные события определены как «нравственная зараза», «самой характерной приметой» которой являлось «всеобщее возбуждение умов», и названы «три великих государственных начала» для усиления и благоденствия России: национальная религия, самодержавие и народность. «Утверждая, что эти три великих рычага религии, самодержавия и народности составляют еще заветное достояние нашего отечества, которое несколько лет специальных занятий позволили мне узнать ближе, я считаю себя вправе добавить, что безумное пристрастие к нововведениям без узды и разумного плана, к необдуманным разрушениям составляет в России принадлежность крайне незначительного круга лиц, служит символом веры для школы столь слабой, что она не только не приумножает числа своих приверженцев, но и ежедневно теряет некоторых из них. Можно утверждать, что в России нет учения менее популярного, ибо не существует системы, которая оскорбляла бы столько понятий, была бы враждебна стольким интересам, была бы более бесплодна и в большей степени окружена недоверием», - обращался к монарху Уваров [4, с. 672-677].
В поисках истоков рядом авторов последовательно проводится идея о связи уваровского «произведения» - триады с политической теорией немецкого романтизма. А по мнению Б.Ф. Федорова, четкая тройственная формула есть превращение идей манифеста о восшествии на престол Николая I: «Конечно, можно предположить, что распространявшаяся тогда философия Гегеля подсказала автору идею триады, но ведь гегелевская триада требует борьбы (тезис-антитезис-синтез), а у Уварова - полная гармония элементов. Мало вероятно и влияние Божественной троицы - Уваров был весьма далек от церкви. Скорее всего он взял за основу царский манифест и сам выделил из него три элемента» [9, с. 81-82].
Свою деятельность в учебно-научном ведомстве С.С. Уваров начал осуществлять еще в предшествующее царствование, посему находим весьма плодотворными попытки искать более ранние «корни» доктрины. Небезосновательным видится предложение искать их в сочинениях Н.М. Карамзина, в частности в «Записке о древней и новой России», где автор высказывал надежду, что основой государственного бытия России может быть только единство монархии, православной веры и национальной самобытности [1, с. 57]. «Самодержавие есть Палладиум России: целость его необходима для ее счастья», - формулировал Карамзин. Среди его предложений - и усиление роли Синода, который должен иметь «более важности в составе и действиях». По словам Карамзина - «писателя, поэта, журналиста, историка, создателя новой русской прозы» (характеристика Ю.М. Лотмана) [18, с. 219], «не довольно дать России хороших губернаторов; надобно дать и хороших священников; без прочего обойдемся и не будем никому завидовать в Европе». Прямые и косвенные апелляции к «народному духу» неоднократно использовались Карамзиным, например, при объяснении недостатков реформ Петра Великого («дух народный составляет нравственное могущество государств»), или при характеристике работ по систематизации российского законодательства («для старого народа не надобно новых законов»; «русское право так же имеет свои начала, как и римское; определите их и вы дадите нам систему законов») [17, с. 491-554].
Справедливыми видятся и замечания И.А. Емельяновой о том, что истоки концепции Уварова (в частности, идея об «особом духе» русского народа) содержатся в документах 1813-1818 гг. - периода начала деятельности чиновника в МНП. Подробно охарактеризованные в историографии мероприятия казанского и петербургского попечителей Магницкого и Рунича (нередко называвшиеся «эпохой разгрома университетов») были как будто органичным проявлением формировавшейся идеологической концепции [10, с. 11-12]. В то же самое время особой заслугой С. Уварова является содействие «восстановлению» столичного университета, также столь подробно описанное в историографии [11, с. 56-74; 25, т. 2, с. 416-470; 2, с. 280-302].
Значимыми в преддверии официальной артикуляции триады являлись, полагаем, деятельность Комитета устройства учебных заведений, издание Рескрипта 1827 г. и школьная реформа 1828 г. Кроме того, в орбиту государственных интересов (контроля - соответственно) настойчиво включалось домашнее и частное образование. От Комитета, созданного в 1826 г., ожидалось обеспечение «должного и необходимого единообразия, на коем должно быть основано как воспитание, так и учение»; для достижения этой цели ему вменялось в первую очередь сличить уставы учебных заведений разных ступеней [30, т. 2, отд. 1, стб. 22-23]. Обращаясь к министру А.С. Шишкову в 1827 г. с рескриптом, император подчеркнул, что почитает «народное воспитание одним из главнейших оснований благосостояния Державы» и желает, «чтоб для оного были постановлены правила, вполне соответствующие истинным потребностям и положению Государства». Далее шло обоснование того, что обучение, наряду с общими для всех понятиями о вере, законах и нравственности, должно соответствовать «состоянию» учащегося. В гимназии и университеты допускались теперь лица только свободных состояний [30, т. 2, отд. 1, стб. 60-62]. Таким образом, манифестировался принцип сословного образования. Устав гимназий и училищ уездных и приходских, состоящих в ведомстве университетов Санкт-Петербургского, Московского, Казанского и Харьковского (1828 г.), во многом воплощал этот принцип [24, с. 63-65].